Но Алек не подхватил. Не такого начала ему хотелось. Он ждал проявлений страха, на которых мог выехать сидевший в нем лакей. Он сделал вид, будто не понял аллюзии, и чихнул опять. Взрыв эхом прокатился по вестибюлю, и лицо его, искаженное и конвульсивное, вдруг приобрело голодное выражение.

— Я рад, что ты написал мне второй раз. Мне понравились оба твоих письма. Я не держу обиды, ты не сделал ничего плохого. А насчет крикета и прочего ты ошибаешься. Признаюсь честно: мне было приятно быть с тобой, если тебя это беспокоит. Это? Я хочу, чтобы ты мне сказал. Я просто не знаю.

— А что у меня здесь? Насчет этого я уж точно не ошибаюсь. — И он дотронулся до нагрудного кармана, со значением. — Ваш почерк. И что у вас со сквайром — тоже никак не ошибка — хотя некоторым хочется, чтобы это было не так.

— Не впутывай, пожалуйста, — попросил Морис, но без возмущения, и ему показалось забавным, что он не чувствует возмущения и что даже Клайв Кембриджский утратил свою святость.

— Мистер Холл, полагаю, вы признаете, что вам не поздоровится, ежели кое-что выплывет наружу.

Морис поймал себя на том, что пытается проникнуть в скрытый смысл этих слов.

А тот продолжал, чувствуя, что становится хозяином положения:

— Более того, я всегда был порядочным парнем, покуда вы не зазвали меня в вашу комнату, чтобы позабавиться. Пристало ли джентльмену заниматься совращением людей? По крайней мере мой брат так не думает. — Последние слова он произнес запинаясь. — Мой брат сейчас ждет на улице, кстати сказать. Он хотел сам пойти и поговорить с вами, он меня жутко распекал, но я сказал: «Нет, Фредди, нет, мистер Холл джентльмен, и можно верить, что он поведет себя соответственно, так что оставь его мне», — сказал я, — «и мистер Дарем, он тоже джентльмен, всегда был им и всегда им будет».

— Что касается мистера Дарема, — начал Морис, чувствуя склонность высказаться на эту тему, — то тут ты прав: когда-то я любил его, а он меня, однако он изменился, и теперь уже ни он, ни я не любим друг друга. Это конец.

— Конец чего?

— Нашей дружбы.

— Мистер Холл, вы слышали, что я говорю?

— Я слышал все, что ты сказал, — задумчиво произнес Морис и продолжал точно таким же тоном: — Скаддер, почему ты думаешь, что любить одновременно мужчин и женщин «естественно»? Ты написал так в своем письме. Для меня это неестественно. На самом деле я пришел к мысли, что «естественно» означает любить себе подобных.

Кажется, собеседник заинтересовался.

— Выходит, вы не можете заиметь собственного малыша? — спросил он, посуровев.

— Я обращался по этому поводу к двум докторам. Ни один не помог.

— Значит, не можете?

— Не могу.

— А хотите? — спросил тот почти враждебно.

— Хотеть немного пользы.

— А я могу жениться хоть завтра, если захочу, — похвастался тот. Произнося это, он заметил крылатого ассирийского быка, и выражение его лица стало наивно любопытным. — Довольно большой, не правда ли, — обронил он. — Наверно, у них были хорошие машины, чтобы сделать такое.

— Видимо, так, — согласился Морис, на которого бык тоже произвел впечатление. — Не берусь судить. Кажется, здесь есть еще один.

— Так сказать, парочка. А это что, орнамент?

— У моего пять ног.

— И у моего. Вот интересно-то.

Стоя каждый у своего чудища, они глядели друг на друга и улыбались. Потом его лицо опять стало суровым, и он сказал:

— Ничего не выйдет, мистер Холл. Я понимаю ваши уловки, но вам не одурачить меня дважды. Будет лучше, если вы поговорите со мной, не дожидаясь Фреда, скажу я вам. Вы позабавились со мной, теперь надо платить. — Он был красив в своих угрозах — вплоть до зениц очей, которые предвещали зло. Морис всматривался в них осторожно, но зорко. И ничего не родилось из той вспышки вовсе. Она рассыпалась, как шлепок грязи. Что-то приговаривая себе под нос о том, что «вам следует хорошенько подумать», Алек сел на скамейку. Морис тут же сел рядом. Так продолжалось минут двадцать: они бродили по залам, точно ища чего-то. Рассматривали то богиню, то вазу, потом в общем порыве переходили дальше, и единение их было тем более странным, что внешне они пребывали в состоянии войны. Алек вновь принимался за свои намеки — страшные, подлые — но почему-то они не портили промежуточного затишья, и у Мориса никак не получалось ни испугаться, ни рассердиться, он лишь сожалел о том, что человеку приходится попадать в подобные передряги. Когда он решался ответить, они встречались глазами, и его улыбка иногда отражалась на губах супостата. Возрастала уверенность, что тот и впрямь действует вслепую: ситуация была почти похожа на розыгрыш и скрывала нечто реальное, действительно желанное. Серьезный и сдержанный, он продолжал стоять на своем, и если не переходил в наступление, то лишь потому, что кровь его не была горяча. Чтобы ее взволновать, требовался удар извне, и случай это устроил.

Он стоял, наклонясь над макетом Акрополя, с чуть нахмуренным лбом, и бормотал: «Понимаю, понимаю, понимаю». Джентльмен, смотревший на экспонат через его плечо, вздрогнул, пристально посмотрел сквозь сильные очки и воскликнул:

— Конечно! Я могу забыть лицо, но никогда не забуду голос. Конечно! Вы один из наших бывших воспитанников.

То был мистер Дьюси. Морис ничего не ответил. Алек придвинулся бочком, желая участвовать.

— Конечно, вы учились в школе мистера Абрахамса. Погодите-ка! Погодите! Не называйте вашего имени. Я хочу вспомнить. Я непременно вспомню. Нет, вы не Сэнди, не Гиббс. Знаю, знаю. Вы — Уимблби.

Как это похоже на мистера Дьюси — перевирать факты! На свое собственное имя Морис откликнулся бы, но теперь ему захотелось солгать; он устал от бесконечной приблизительности, он слишком много от этого страдал. И он ответил:

— Нет, мое имя Скаддер.

Поправка вырвалась как первое, что пришло на ум. Она была готова к употреблению, и когда он произносил ее, он знал, почему. Но в миг просветления заговорил сам Алек.

— Это неправда, — сказал он мистеру Дьюси, — Скаддер — это я, и у меня есть серьезное обвинение против этого джентльмена.