— Справедливость? А что это?

— Вы серьезно?

— Нет, но ответьте, как если бы это было серьезно.

— Не знаю. Я не забираюсь в тайные глубины. Кое-кто углубляется. Но правосудие? Эдикты еще иногда бывают связаны со справедливостью, статуты — почти никогда.

— А с чем они связаны?

— С практичностью. Например, тут, в Адриланке, где консервация мяса развилась в целое производство, выпустили местный статут, декларирующий, что любой крестьянин, не способный за год выплатить долги, может быть изгнан с земли. Знать начала вопить, но ничего реально сделать не смогла.

— Не понимаю, при чем тут консервы.

— Вышвырните крестьян с наделов и получите рабочую силу для консервного завода. Плюс, разумеется, масса выходцев с Востока.

— Ага. И все они, ну, такие же прозрачные?

— Иногда. В области вокруг озера Шаломар — Тирма как раз там, — нашли серебро. Сперва случился наплыв шахтеров, потом — наплыв купцов, торгующих всякой мелочью. И герцог выпустил статут, обложив налогом продажу и покупку горнодобывающего оборудования, до безумия задрал налоги и объявил о конфискации имущества всякого, кто не способен заплатить налоги. Так он и набрал армию. Но не думаю, что вы бы назвали это справедливостью.

— Хм. Нет, пожалуй что нет.

— Случается и похуже. В Корлафе, на севере Пушты, нашли олово, а рабочей силы почти не было. Граф разразился целым потоком статутов, и когда он утихомирился, то получил не только все шахты в собственность, но и самые идиотские законы в округе, в соответствии с которыми несколько тысяч местных жителей были взяты под стражу и приговорены к работе в шахтах.

— Он вправе делать такое?

— Изредка кое-кто из достаточно богатой семьи выдвигает отдельное дело на рассмотрение Империи, и тогда отдельный закон отменяют.

— Я-то думал, что это у джарегов коррупция.

— Закон отображает общество, справедливость отображает идеализацию этого общества.

— Вы кого-то цитируете.

Он кивнул.

— Это Юрстов, император-иорич Пятого Цикла. Он пытался построить систему истинной справедливости. Не преуспел, но сделал немало полезного.

— А вы занимаетесь эдиктами, потому что они не столь плохи?

— Возможно, частично из-за этого тоже, — нахмурился он, — хотя я выразился бы иначе. Как-то у меня был клиент, который сильно кого-то разозлил, и этот кто-то подстроил все так, словно мой клиент совершил преступление. Я его вытащил. Вот это было справедливо.

— А было ли? В смысле, почему на него кто-то так сильно разозлился?

Перисил пожал плечами.

— Не знаю. Я уже сказал, что глубины оставляю другим. А для меня правосудие таково. Положим, бедняк-текла украдет у землевладельца цыпленка, потому что хочет есть. А могущественный и высокородный орка изобретет схему, чтобы обмануть свою команду и прикарманить половину оговоренной платы. Если первого выпустят, надавав по шее, а второго отправят на Звезду — вот это, пожалуй, для меня и будет справедливым.

— И часто так случается?

— Не знаю. С такими делами я не работаю, это обычный закон, а моя сфера — эдикты. Но, полагаю, чаще случается как раз наоборот. К чему все это, лорд Талтош?

— Я просто любопытствую, вот и все. А вы… странная персона.

— Вы никогда не встречали адвокатов?

— Встречал, но только тех, которые интересуются исключительно деньгами.

— А, — проговорил он, — да, конечно же.

Я поднялся.

— Простите. Не буду отвлекать вас от работы.

— А какие планы у вас?

— Пока что я должен думать как джарег.

— Полагаю, вам это проще, чем думать как адвокат.

— Несколько проще, — согласился я. — Да, еще одно. Десаниек. Как мне ее найти?

Глаза его сузились.

— Зачем это вам?

— Не знаю. Но я не собираюсь ее убивать.

— Если вы обменяетесь с ней хоть словом…

— Сомневаюсь, что до этого дойдет.

Он помолчал, потом сказал:

— Во время следствия она будет работать в конторе Имперского Суда в Императорском крыле.

— Как она выглядит?

Адвокат снова нахмурился, ему определенно не нравилось, куда сворачивает разговор.

— Я правда не собираюсь ни убивать ее, ни избивать, — проговорил я. — Что буду делать — не знаю, но вполне может так случиться, что я спасу ей жизнь, если дела повернутся в нужную сторону.

— Хорошо, — ответил он, — но я не слишком хорош в описании внешности.

— Что в ней самого заметного?

— Хм. Лицо, пожалуй.