…Последние сутки отряд вел Шалтый – скакал впереди, отрешенно прикрыв глаза, бледный, как мел. Прошлой ночью монгол вскочил, оседлал лошадь, и, прокричав что-то, скрылся во тьме. Его нагнали спустя час, и с той поры Шалтый седла не покидал. Со стороны казалась, что какая-то невидимая сила тащила шамана вперед. Впрочем, может так оно и было на самом деле. Вначале Ревин попытался протестовать, но вскоре махнул в сердцах рукой, высказав раздраженно Вортошу: "Ведите куда хотите, господа ученые! Помирать вместе будем, если что!" Пробовал на ходу привязываться к трехверстной карте, но выходило плохо. Так и шли без ориентиров, без плана, без рекогносцировки, влекомые двумя полусумасшедшими пришлыми господами, потеряв счет перевалам, долинам и заснеженным хребтам. Когда рассвело, сквозь утренний туман показался вдали Большой и Малый Арарат, похожий на перевернутую пиалу. Сотня вышла к подножию потухшего вулкана Немрут-Даг. Шалтый привстал на стременах, повел носом, словно волк, ищущий в воздухе едва уловимую нитку следа, и указал рукой на огромное, порядка пяти верст в поперечнике, жерло, опоясанное горной грядой:

— Туда!

В поисках относительно пологого склона, по которому могли взобраться лошади, обошли подножие полукругом, с востока, откуда открывался величественный вид на бескрайнее пресноводное море Ван. Внутри столетия назад замершего вулкана тоже было озеро, заливавшее примерно половину котловины подобно полумесяцу. Проплешины редкой травы кое-где покрывали неровные наплывы застывшей лавы, в низинах рос молодой березняк. Другая растительность не прижилась. Цель многодневного похода лежала внизу, у среза воды, где курились дымки от костров и угадывался разбитый лагерь. Вскоре отыскался и удобный спуск, испещренный множеством копыт и колесных следов. Шалтый выхватил тяжелую, невообразимо широкую саблю и, ни слова не говоря, умчался вперед, пришпорив коня.

— Вперед! — расчехлил свой чудо-пулевик Вортош. — Скорее!

— Подождите! Нельзя же соваться вот так, наобум! — запротестовал Ревин.

— Нет времени! — Вортош замотал головой. — Иначе все будет бесполезно! Все!

Ревин заметил разительные перемены, произошедшие с ученым. Лицо его посерело, покрасневшие, воспаленные от ветра и пыли глаза запали, отблескивали беспокойной искоркой. Тяжело дался Вортошу этот переход.

— Дайте мне полчаса, я хотя бы вышлю лазутчиков!

— Нет ни секунды, полковник! Вы понимаете? — взвился Вортош, — Стройте сотню! Это не просьба! Я приказываю вам немедля атаковать! Слышите?

Ревин не двигался с места, молча наблюдал, как пулевик, прочертив дугу, нацелился ему в грудь. Позади заклацали затворы, встревоженные происходящим разговором казаки брали ученого на прицел.

— Я людей класть не буду, — раздельно проговорил Ревин.

— Тогда прикажите им стрелять в меня! — Вортош сорвался на крик. Ревин заиграл желваками.

— Черт вас подери! Будьте вы неладны, Вортош! — и выдохнул с усилием застрявшие в горле слова: – К бою!..

Взметнулись кверху флажки, прикрепленные к концам пик, затрепетали, забились на ветру, по мере того, как всадники, сыпанув со склона, набирали скорость.

— Я вас не узнаю, Ревин! — прокричал Вортош язвительно. — Где былая отвага?..

Ученый не договорил. Откуда-то с левого бока по казакам ударила картечница. А спустя секунду, завторила ей другая, справа. Первые очереди легли не прицельно, под ноги, зацвиркали по камням, но уже в следующий миг огненные штрихи нащупали путь и скрестились на всадниках ножницами. Рухнул, закрутившись кубарем, Вортош, остался позади: пуля попала в коня. Казака, скакавшего по левую руку, многократно прошило навылет. Лошадь его побежала дальше одна. Ревин сжал зубы от злости, на Вортоша, на себя самого: сотня таяла под перекрестным огнем, как снег в кипятке, а нужно-то было всего-навсего выслать разведку. Поворачивать назад не имело резона: перебьют в спину. Единственно возможное спасение – дотянуться до расчетов. Под Ревиным споткнулась кобыла, пробежала несколько шагов и упала, выронив седока, уставилась в небо остекленевшим глазом.

— Отвоевалась, Ромашка… Ревин виновато погладил животное по шее, и побежал, петляя от пуль, к лязгающему металлом механизму, к тому, что был ближе. Шагов с пятидесяти принялся садить из револьверов на бегу, не столь надеясь на успех, сколь в отчаянной попытке оттянуть огонь со скученной сотни. С того, что от нее осталось. Однако уже пятым или шестым выстрелом Ревину удалось зацепить стрелка в плечо, а после угадать прямо в лоб его помощнику. Когда Ревин влетел в окоп, патронов у него уже не оставалось. Наводчику, вскинувшему руку в отчаянной попытке защититься, он размозжил голову тяжелой револьверной рукоятью. Смолкла и вторая картечница. Казаки, выслав свой путь телами, остервенело пластали шашками расчет.

Английские "Маузеры" расставили хитроумно, здесь они перемололи бы полк, не то что сотню. Да и европейской внешности стрелки дело знали. Это не наспех обученные турки, что молотят в белый свет, как в копеечку, это военные специалисты высшей пробы, англичане, скорее всего. Со стороны лагеря показался отряд: пешие стрелки в алых фесках количеством никак не меньше двух десятков.

— Семидверный! — крикнул Ревин. — Урядник!..

— Нетути его. Убило, — откликнулся кто-то из казаков. Ревин собрал уцелевших, всех, кто мог держать оружие. Трое конных, пятеро безлошадных – все, что остались. Не отзывался Вортош, Одоев, пропала Айва. Ревин тешил себя надеждой, что неугомонная девушка спаслась, или хотя бы жива. Были еще раненые, те, что шевелились, выползая из-под убитых лошадей, или лежали недвижимо. Заниматься ими сейчас возможности не имелось никакой.

Ревин зарядил в револьверы последние две обоймы – остальные патроны оставались в седельной сумке. Покрутил, проверяя, барабаны. И, не дожидаясь пока турки откроют огонь, побежал неприятелю навстречу. Следом двинулись казаки. Сами. Без приказов, без просьб, без ропота.

— Давай, братушки! Наляжем!..

Пеших обогнали конные. И полегли первыми, приняв на себя ружейный залп. Оба магазина опустели аккурат к моменту, когда Ревин приблизился к стрелкам вплотную. За дюжину патронов турки заплатили двенадцатью жизнями. Ни больше, ни меньше. На Ревина бросились кто со штыком, кто с саблей, но полковника будто бы кто-то заговорил от стали и от свинца. Ревин двигался быстро, чрезвычайно быстро, рисуя шашками замысловатые фигуры, доставал врага из немыслимых положений. Рубил, колол, вспарывал животы без жалости, без пощады, давая выход кипевшей ярости. Ревин оплачивал жизни своих солдат смертью чужих, словно искупая смутную вину. Остановился он тогда, когда убивать стало некого. Упившиеся чужой кровью лезвия роняли тяжелые, еще не успевшие остыть капли. Ревин стоял посреди лежащих вповалку трупов. Из всей сотни остался он один…