— А вот так. Хочешь, чтобы мои дела для тебя имели силу, ты и прежние в силе оставь. Так что чужой кошелек верни, не хапай попусту.

Куваротов крякнул, но вытащил кошелек и во злобе кинул его в остатки свиного навоза, невыгребленные из закута.

— Подавись!

— Экая шкода получается, — притворно вздохнул злыдень, — знать, и тебе то же будет. Сказки-то слушал во младенчестве? Ну да теперь делать нечего. Палей, подбери кошелек да приглашай гостя в избу. Ты, Пахом Авдеич, расписку-то с собой взял?

— Какую? — немедленно проникся подозрительностью Куваротов.

— Палееву расписку. Что, мол, должен он тебе чего-то, чего не брал.

— Как это не брал? — возмутился Куваротов.

— Ну, может, чего и брал, но отдавать-то ты велел с лихвой.

— Это не твое дело!

— Как раз мое. Лихва — грех смертный и, значит, по моей части проходит. Но ты не тревожься, я тебя от этого греха ослобоню. Пошли в избу, да перо с чернилами захвати, у тебя в бричке есть, я знаю.

В избе Куваротов достал давнишнюю расписку Палея, перо и медную чернильницу, которые всегда носил с собой.

— Пиши, — продиктовал злыдень. — Я, такой-то, имярек, получил с такого-то долг сполна…

— Погодь, я же еще ничего не получил!

— А ты и не получишь. Ты, главное, пиши, а долг получать вовсе не обязательно.

— Да как же это — необязательно? — возопил Куваротов.

— Экой ты непонятливый, — снисходительно объяснил злыдень. — Я-то вижу, ты мне уже работенку придумал подходящую. Но для этого надо, чтобы прежний хозяин меня отпустил. Верно говорю, Па-леюшка?

— Да я тебя не держу, — неуверенно произнес Палей.

— Вот видишь, без расписки не отпустит.

Пахом Авдеич вздохнул и заскрипел пером.

— …долг сполна, — диктовал злыдень, — и не имею к такому-то никаких претензий, ни денежных, ни вещественных, ни моральных.

— Что за претензии — маральные?

— Тебе этого не понять. Ты знай пиши. Написал? Вот и славно. Распишись и палец на всякий случай в чернила макни да оттисни. Теперь бумагу отдай, и я в твоем полном распоряжении. Как понадоблюсь, ты меня позови: «Злыдня!» — я и прибегу. Только не на людях, это дело интимное.

— Не учи! — оборвал Куваротов, сразу почувствовавший себя хозяином. — Поехали, дома дел много.

Дома Пахом Авдеич выгнал из избы жену и позвал:

— Злыдня, подь сюды!

Была в глубине души опаска, что злыдень обманет. В сказках так обычно и бывало, и на этот случай Куваротов заранее придумал, как пустит по миру разбойника Палея. Прежде всего попа пригласит или схимника построже, беса изгнать, а дальше — дело нехитрое. Однако обошлось без обмана, злыдень явился по первому зову.

— Ну-ка, покажь свое умение! — приказал Куваротов для начала.

— Говоришь, Палейке курицу с барского стола приносил? А мне принеси такое, что баре только в праздник едят!

— Ну, это, как говорится, службишка, такое я в две минуты спроворю.

Вернулся и впрямь через две минуты с большим сотейником на воздетых руках.

— Извольте кушать, Пахом Авдеич.

— Что это? — на всякий случай спросил Куваротов.

— Фрикадели под соусом бешамель, — с видом бывалого мажордома ответствовал злыдень. — Его сиятельство с супругой изволили недокушать.

Пахом вооружился деревянной ложкой, выловил одну фрикаделину, отправил в рот.

— Что-то они кислят…

— Как же иначе? Четвертый день блюдо на леднике стоит, пора бы и закиснуть.

— Чем ты меня накормил, стервец! — взревел Пахом, отплевываясь. — Шкуру спущу и заместо козьей на барабан натяну!

— Па-адумаешь!.. — в тон ответствовал злыдень. — Господская жратва ему не понравилась… Ну, с изъянцем, так я тебя предупреждал.

— Погодь, — сказал Куваротов, перестав плеваться, — а сковорода никак серебряная?

— Верно, — постно согласился злыдень. — Баре завсегда на серебре кушать изволят.

— Черт с тобой, — проворчал Пахом, вываливая прокисшее яство в помойное ведро. — Не еда, так сковорода, но я своего не упущу.

— Барыня хватится сотейника, повара выпороть велит, лакей за воровство на каторгу пойдет.

— А мне что за дело?

— Грех на тебе.

— Ты свои грехи считай, а я свои как-нибудь отмолю.

— Давай отмаливай. Только смотри, как бы лоб не намозолить, молившись.