— Ты обещала!

Смерть убрала руку и Баста опустилась на краешек стула. Вся ее мимика, вся ее поза, выдавали неприкрытое желание перетерпеть эти пять минут, и.. Был бы у нее хвост, сейчас бы он подергивался от нетерпения…

— Ненависть — субъективное понятие, — сказала Смерть. — Сегодня ты его ненавидишь, завтра — прощаешь, а после завтра уже любишь… А бывает и наоборот. И — ох, как бывает!..

— Я их не только прощать, я их даже зарывать не стану, — оскалилась Баста. — Пусть так висят… По стенам…

— Если б ты сейчас успокоилась, и я могла тебя спросить, за что ты способна ненавидеть от всей души, ты вряд ли назвала мне даже пару причин…

— Но одна из них была бы — оскорбление!

— Ненависть парализует мудрость. Бог разрешает защищать и защищаться. Но от кого и против кого — решает мудрость, а не гнев. Разве этот хулиган — твой враг? Настоящий враг бьет не по попе, кошка, а по сердцу. Сколько таких “врагов” вокруг? Один наступил на ногу, другой занял место, третий сказал что-то не так, четвертый… пятый… И скоро мир вокруг тебя превратится в поле боя.

— Жизнь и есть бой!

— Да ну? — удивилась Смерть. — Вот я-то как раз и не знала…Не видела ты настоящего боя, девочка. А ведь все познается в сравнении…

— Пять минут истекли, — напомнила Баста и поднялась. — Если тебе их так жалко, то подготовь для них места получше…

— Что ж, иди, — сказала Смерть и слегка подтолкнула Басту к столику с мальчишками.

Кошка качнулась, поневоле делая шаг вперед… Что-то тихо звякнуло, словно порвалась гитарная струна, свет мигнул…

…— Кошкина, заснула, что ли?! — раздраженно сказал кто-то и подтолкнул ее в спину. — Проходи, командир ждет.

Почти ничего не видя в темноте, и ничего не понимая в происходящем, Баста, пригнувшись, шагнула в какое-то затхлое и сырое помещение, насторожено прислушиваясь и пытаясь разобраться в происходящем.

— Ну, все здесь?

Чиркнула спичка и пламя коптилки осветило крохотную землянку. За грубо сколоченным столом сидели двое: худой человек в кожанке, с красными от недосыпания глазами и молодой парень с осунувшимся лицом, в морском бушлате без знаков различия.

— Ершов, Кошкина, закрывайте скорее дверь, землянку застудите…

Стоящий рядом с Бастой невысокий, худощавый парень лет двадцати, подтолкнул ее к скамейке возле стола.

— Значит, диспозиция на сегодня такая, — сказал человек в кожанке. — Для начала познакомьтесь. Это — он кивнул на парня в бушлате, — Иван Леонтьев. Больше вам о нем знать ничего не надо. Его ребята сегодня пойдут в тыл к немцам за языком.

— Почему не мои? — спросил Ершов.

— Потому что, товарищ сержант, командую здесь я, — пояснил “кожаный”. — Сереж, ну сколько у тебя людей осталось? И какие они? В прошлый раз уже дохлого фрица притащили… А язык нужен, и нужен позарез. Живой, здоровый и в чинах. Завтра — наступление… Сам понимать должен. Вот нам товарищей с флота в помощь и прислали…

Баста испытывала настоящую панику. Все ее мистические способности исчезли. Она снова стала человеком. И не просто “человеком”, а скорее, его жалким подобием… Каждой клеточкой своего тела она чувствовала огромную, неподъемную усталость. Хотелось лечь прямо на пол и спать, спать, спать… Давно не мытое тело пахло отвратительно, в громоздких и неудобных сапогах хлюпала вода, распухшие ноги зудели так, словно она только что совершила марш — бросок…

“Вот гадина, а?! с тоской подумала она. — Ее проделки, больше некому! Это же фронт. Она что-то там говорила про бой и сравнение… А я в человеческом, хрупком и ничтожном теле…Я как котенок беспомощный.. Еще и “Кошкина”… Вернусь — всю морду расцарапаю!… А если не вернусь?! — мелькнула паническая мысль. — Если а тогда на меня обиделась, и… И я здесь — навсегда! В это теле! Ой, мамочки!.. Прости, прости, прости! Я больше не буду! Я все поняла, я хорошая девочка, верни меня обратно!.. Ну пожа-алуйста!..”

— А вот это, товарищ Леонтьев, бойцы, которых я выделил для встречи и прикрытия вашего отряда. Сергей Ершов — командир пулеметного расчета, он входит так же в группу полковой разведки, и медсестра Кошкина. Люди надежные. Они вместе с вами будут встречать группу с задания. Все, чем могу…

— Справимся, — сказал моряк и встал. — Вы идите на позицию, а я пока проинструктирую и провожу бойцов. Подойду через полчаса.

— Подожди здесь, — попросил Ершов. — Я за пулеметом.

Она потопталась в окопе, зачем — то меся жижу из глины и талого снега, потянула носом воздух… Холодный, но не морозный. Значит, на дворе ранняя весна или поздняя осень. Скорее — весна…

— Эй, — окликнула она стоящего в сторонке бойца. — Какой сейчас день?

— Да уж второе апреля, — охотно отозвался он.

— А год?

— Шутишь, сестричка? — догадался он.

— Ага… Хохочу, — мрачно пробурчала Баста.

— Берестов! Тебе кто разрешил на посту разговаривать? — хриплым от натуги голосом спросил подошедший Ершов. — Пойдем, Кошкина. Не отвлекай солдат. Нам еще далеко топать…

— Тяжело? — спросила она, что б хоть как-то завязать разговор.

— Двадцать семь кило, вздохнул он. — Раньше бы я… Но посиди на пригоршню сухарной крошки в день. Винтовку бы поднять, а тут — пулемет… Мужики вчера в лес ползали, хоть какую-нибудь траву искали, клюкву старую… Ничего нет. Опять кору принесли. Перетерли с сухарями, отварили…