Они обошли Хомсское озеро, перешли вброд Оронтес и свернули к северу. Сила Айдана возрастала, как будто долгие дни путешествия вне пределов запретного круга питали и поддерживали ее; он не мог свернуть прямо к Масиафу, но мог уже подобраться ближе.

Теперь они были во франкских владениях, в Триполийских землях. Для Айдана это мало что означало. Половина его замкнулась на скорби и ярости, которые вели его; половина — на следовании по узкой тропинке между кругом ассасинов и свободными землями. И не оставалось ни кусочка сознания, чтобы заботиться о том, ел он или спал, ехал или отдыхал, ехал ли через земли, лежавшие в тени мусульманского стяга или христианского щита. Его мамлюки трепетали перед ним больше, чем обычно; это он чувствовал. Они также полагали, что он совершенно потерял рассудок.

Так оно и было. Часто мир ускользал от его взора, и он видел Джоанну, лежащую там, где бросила ее ассасинка, и землю, какой начертала ее его сила, и запретный круг, очерченный кольцом пламени. Но он, который сам был огнем, начал, дюйм за дюймом, разрывать это кольцо.

В один из дней без имени и числа, под небом столь же серым, каким виделось Айдану все, что не было кольцом и запретным кругом, он резко выпрямился в седле. Лошадь остановилась. Его эскорт подтянулся к нему.

За кругом не было живого существа. Точнее, он был начертан энергией живущего, но, будучи единожды начертан, поддерживал сам себя: как защиты, которые возводил сам Айдан, но гораздо сильнее. Как жаль, подумалось ему, что такой мастер силы может быть столь жестокой тварью.

Но он знал кое-что, чего могла не знать она. Сквозь защиты без постоянного живого стража можно было пройти. Не легко, не просто, но можно. И тот, кто прошел, если он искусен и достаточно могуществен, могу установить стену снова, но он был бы уже внутри и, может статься, недосягаем для того, кто установил защиту.

Айдан медленно улыбнулся. Он вконец перепугал своих несчастных парней; но объяснять им ничего не стал. Он тронул с места нервничавшую лошадь, успокаивая ее голосом и прикосновением руки.

Они ехали почти точно на север по дороге, которая была древней, когда Рим был молод; но Рим выровнял и замостил ее, и она просуществовала тысячу лет. Круг запрета пытался оттеснить их на запад; Айдан собрал всю силу сознания, отвратил мысли от конца охоты и сконцентрировался только на том, что лежало прямо перед ним. Напряжение ослабло. Он расслабился тоже и почти задремал.

По камню застучали копыта. Айдан насторожился вновь. Тимур, уезжавший вперед, галопом вылетел из-за холма и остановил коня. Он едва не плясал в седле.

— Всадники! Целая армия. В доспехах. С копьями.

— Франки? — спросил Айдан, хотя уже и сам знал.

— Франки, — ответил Тимур.

Мамлюки собрались вместе. Один или двое обнажили мечи. Турки потянулись за луками.

Айдан остановил их всех.

— Нет. Боя не будет.

До некоторых их них дошло не сразу. Они забыли, кем был их господин.

Он поехал вперед, велев Арслану удостовериться, что мечи остаются в ножнах, а луки — не снаряженными. Без спешки, но и не медленно, они въехали на холм.

И вправду всадники. Всадники в черном, с белыми крестами на щитах и на плечах. Пара рыцарей-госпитальеров с оруженосцами и вооруженным эскортом. они видели Тимура: выстроились в походном порядке, рыцари надели шлемы перед боем. Увидев Айдана, рыцарь, ехавший впереди, вскинул руку. Франки остановились, загородив дорогу.

Айдан тоже велел своему отряду остановиться, слегка вздрогнув и начав осознавать опасность положения. Если его мамлюки забыли, что он франк, то и сам он забыл, как выглядит в глазах рыцаря Заморских Земель: сарацин с отрядом сарацинов, он в бедуинских одеяниях, они в алых ливреях, экзотичных, словно оперение фазана; и какая наглость — ехать вооруженными, открыто, по дороге через земли, где правят франки.

Госпитальер закричал на ужасном арабском, его голос сотрясал недвижный воздух:

— Кто вы? Почему вы едете по этой земле?

Айдан выехал вперед, махнув мамлюкам держаться сзади. Они повиновались, готовые броситься при первом же намеке на угрозу. Франки напряглись. Айдан держал руки далеко от своего оружия, лицо его было спокойно, в глазах бился сдерживаемый смех. Он заговорил на самом своем изысканном лангедокском наречии, столь же мягко, как он некогда обхаживал свою даму в Каркассонне.

— Доброго дня тебе, преподобный брат, и всему твоему отряду.

Если госпитальер и был потрясен, обнаружив рыцарскую учтивость в волке пустыни, то он не обнаружил это ни малейшей заминкой. Он перешел на родной язык с видимым облегчением. Его выговор был ничуть не чище, чем у Айдана.

— День настолько хорош, насколько хорошо прожил его человек. Кто ты, и какое дело привело тебя в наши земли?

— Я добрый христианин, — ответил Айдан, — и рыцарь с Запада, надеющийся стать рыцарем в Иерусалиме, и если я вторгся в чьи-то владения, то молю простить меня. Я думал, что эта дорога открыта для любого, кому нужно проехать по ней.