— Не подведешь, Петр Григорьевич?

Тот потянулся было рукой в карман, к папиросам, как всегда бывало в затруднительные моменты, но, вспомнив, что курить в лаве нельзя, тихо сказал:

— А кто его знает... Вот, — он погладил железо машины, — теперь начальница. Как пойдет она.

— Постараться надо, — кивнул Тачинский, и в это время Калачев крикнул:

— Готово, Петр Григорьевич! Начинайте!

Захлебнувшись, смолк перестук запоздало выключенного отбойного молотка. Тихо, очень тихо стало в лаве, и это еще сильнее подняло нервное напряженье: все вмиг отчетливо уяснили — сейчас очередь за комбайном. Петр Григорьевич почему-то с неприязнью посмотрел на Тачинского, словно присутствие главного инженера больше всего нервировало его, и положил руку на контроллер. Гуденье мощного электромотора, железные лязги, туго натянулся канат — и комбайн пополз к нише. Это не имело никакого значения для испытания, но все почему-то облегченно вздохнули. Лишь минуту спустя, когда огромный бар агрегата был заведен в нишу и Петр Григорьевич дал холостой ход, словно оттягивая время, и Лысиков, и Калачев вместе с бригадой, и Тачинский, да и сам Комлев одно и то же подумали: «А ведь вот когда начинается главное-то».

Да, главное было впереди...

Холодно поблескивает плотная, спрессованная в крепкий пласт двухметровая угольная стена. Еще вчера ее рушили в два приема: врубмашиной и отбойными молотками. А сегодня, вот в этот миг, люди начинают осуществлять свое дерзкое и замечательное желанье: машина должна не только подрубать пласт, но и грузить отбитый уголь на конвейер. Вот стоит в сторонке объемистая горняцкая лопата, а в других лавах в этот момент такие лопаты в десятках рук: взмах — и несколько килограммов брошены на рештак, еще взмах, еще и еще... За смену более десяти тысяч килограммов угля перебросит каждый навалоотбойщик! Но это — в других лавах... Здесь же...

С огромной скоростью несется по овальному кругу зубчатая цепь. Штанга крушит глыбы, гулко позвякивает корпус грузчика. Потек, поплыл покорной струей уголь на конвейер. А там, поодаль, с самого начала смены ожидают груз небольшие шахтные вагончики.

— Пошло! — радостно сверкнул глазами Лысиков. — Калачев! Ставь ребят, чтобы верхнюю пачку отбивали. Да с креплением не задерживайте!

«Кажется, и действительно пошло, — со сдержанной радостью подумал Тачинский. — Посмотрим, что дальше будет».

Почти до обеда Марк Александрович находился в лаве, где испытывали комбайн. Главный инженер быстро и решительно отдавал приказания при малейших заминках: едва машина остановилась из-за опасного отставания в креплении, он вызвал из соседней лавы на помощь уставшим, потным калачевцам еще группу горняков; не успевала увеличенная бригада снимать верхнюю пачку угля за комбайном — в лаве появились проходчики. И хотя Комлев теперь часто останавливался, ожидая, когда заберут верхний слой пласта и закрепят выработки, все же работа шла споро. К обеду «накачали» более двухсот тонн угля — вдвое больше, чем давали за сутки бригады Касимова и Калачева,

— Ну, командуй, — сказал, наконец, Тачинский Лысикову и пошел на-гора. А сам уже чувствовал, что с комбайном придется изрядно повозиться: авралом, штурмом, как сегодня, дела не наладишь. И все же, придя в кабинет, связался с заместителем управляющего трестом Корниенко:

— Знаете, Василий Васильевич, я комбайн сегодня в работу пустил. Неплохо пока что получается.

— Комбайн? Пора... пора... — отозвался далекий голос Корниенко.

— Я считаю, что в наших лавах при достаточно хорошей организации труда можно пустить комбайн, — делая отчетливый упор на «я», заговорил Тачинский, но Корниенко перебил его:

— Хорошо, хорошо. Неплохое это дело, если... все там у вас складывается хорошо. С Худоревым посоветуйтесь, обмозгуйте все, напишите управляющему, можем еще машину выделить. На других-то шахтах не очень с комбайнами получается. Кстати, мне Анатолия Федоровича видеть надо, передай, пусть приезжает, а заодно и о комбайне с ним поговорим. Все у тебя?

Тачинский едва не заскрипел зубами от злости и бросил телефонную трубку.

«Вот оно как! Худореву... авторитет должен я зарабатывать?! Дудки, Анатолий свет Федорович! Каштаны из огня чужими руками и я не прочь. Хм... Худореву...»

Но о желании Корниенко видеть Худорева сообщил начальнику шахты, заранее зная, что ему, Тачинскому, эта поездка не принесет ничего хорошего. Корниенко, конечно, передаст о телефонном разговоре, сообщит и о просьбе Тачинского прислать на шахту еще несколько комбайнов, и Худорев взбеленится.

Так оно и получилось. После поездки начальник шахты зашел к Тачинскому.

— Слушай-ка, Марк Александрович, — с притворным миролюбием бросил он. — Уж не собираешься ли ты открывать в Ельном курсы комбайнеров? — морщинистые мешочки под глазами Худорева нервно подрагивали: он явно сдерживал раздражение. — Солить что ли нам эти машины? Я... просто не знаю, к чему ты это все затеял...

В этот момент Тачинский еще мог пойти на мировую, отказавшись от своих слов, высказанных Корниенко: взбрело-де в голову, сам не знаю что... Марк Александрович прекрасно знал об этом, знал, что все можно легко замять шуткой, но мысль о том, что тогда Корниенко подумает, что главный инженер ельнинской шахты просто беспомощен и легкомысленно принимает решения, заставила Тачинского сказать:

— Комбайнами вполне возможно у нас работать. Нужно лишь быть нам порасторопнее.

— По-твоему, мы не очень расторопны? — вспыхнул уязвленный Худорев, недобро блеснув глазами. — Рановато, Марк Александрович, за другими замечать стали. Очень рановато. А если чувствуете в себе этакое... богатырское, то пишите, обоснуйте свое мнение Корниенке, что вы — за комбайны. Эту, так сказать, мотивировочку подведите. Вот так,