— Залетела в дом, когда я держала дверь открытой, — объяснила Мишель. — Я пыталась ее выгнать, но, похоже, она чувствует себя здесь как дома.

— А почему нет?

Под карандашом на листе бумаги появилась ветвь дерева.

— Как ты смог подняться по ступеням со всем этим? — спросила Мишель.

— С чем этим?

— Уж не знаю, что там тебя гнетет.

Стол цветом напоминал бледное небо, и тень, казалось, скользила под поверхностью, дразня своей загадочностью.

— Какое-то время меня не будет.

— В каком смысле?

— Несколько недель, может, месяц.

— Не поняла.

— Есть одно дело, которым мне придется заняться.

Бабочка нашла шесток и сложила крылья. Тень,

напоминающая подрагивающее темное отражение горящей свечи, разом исчезла, словно кто-то задул фитиль.

— Одно дело, — повторила Мишель, и карандаш застыл над бумагой.

Когда его взгляд переместился со стола на лицо женщины, он обнаружил, что она смотрит на него. Одинаково синими глазами.

— Если придет человек с моим описанием, чтобы узнать имя и фамилию, просто скажи, что не знаешь мужчину с такими приметами.

— Какой человек?

— Любой. Кто бы ни пришел. Лайм скажет: «Крупный парень на последнем стуле? Никогда раньше его не видел. Какой-то остряк. Сразу мне не понравился».

— Лайм знает, что все это значит?

Тим пожал плечами. Он сказал Лайму не больше того, что собирался сказать Мишель.

— Не так чтобы много. Дело касается женщины, вот и все.

— Этот человек, который придет в таверну, почему он должен прийти и сюда?

— Может, не придет. Но он, возможно, дотошный. Да и ты можешь оказаться в таверне, когда он заявится туда.

Левый глаз, искусственный, слепой, буравил его взглядом посильнее правого.

— Дело не в женщине.

— В женщине, уверяю тебя.

— Я думаю, у тебя беда.

— Не беда. Небольшое затруднение.

— Раньше никаких затруднений у тебя не возникало

Он посмотрел на бабочку и увидел, что она сидит на цепи, с которой свешивалась люстра, и ее крылышки чуть подрагивают под потоками теплого воздуха, поднимающегося от горящих ламп.

— У тебя нет права лезть в это одному, что бы это ни было.

— Ты раздуваешь из мухи слона, — заверил он ее — У меня небольшие затруднения личного характера. Я с этим разберусь.

Они посидели в тишине: карандаш не шуршал по бумаге, из расположенного неподалеку бара не доносилась музыка, ни один звук ночи не проникал сквозь сетчатую дверь.

— Теперь ты у нас лепидотерист?

— Даже не знаю, что означает это слово.

— Коллекционер бабочек. Постарайся смотреть на меня.

Он оторвал взгляд от бабочки.

— Я делаю лампу для тебя, — добавила Мишель.

Он посмотрел на нарисованные деревья.

— Не эту. Другую. Она уже в работе.

— И на что она похожа?

— Будет готова в конце месяца. Тогда и увидишь.

— Хорошо.

— Возвращайся и увидишь ее.

— Я вернусь. Вернусь, чтобы ты мне ее подарила.

— Возвращайся. — Она коснулась его культей левой руки.

Казалось, крепко схватила несуществующими пальцами, поцеловала тыльную сторону ладони.

— Спасибо тебе за Лайма.

— Бог дал тебе Лайма — не я.

— Спасибо тебе за Лайма, — настаивала она.

Тим поцеловал ее в макушку склоненной головы.

— Хотелось бы, чтобы у меня была сестра, хотелось бы, чтобы моей сестрой была ты. Но насчет беды ты ошибаешься.

— Давай без лжи. Увиливай от ответа, если тебе того хочется, но давай без лжи. Ты — не лгун, а я — не дура.

Мишель подняла голову, встретилась с ним взглядом.

— Хорошо, — кивнул Тим.

— Разве я не разгляжу беду, если увижу ее?

— Да, — признал он. — Разглядишь.

— Кофейный торт практически готов.

Он посмотрел на протез на столике у холодильника, лежащий ладонью вверх. С расслабленными пальцами.

— Я достану торт из духовки, — предложил Тим.

— Я справлюсь. Никогда не ношу эту руку, когда пеку. Если обожгу, то не почувствую.

Надев рукавицы, она достала форму с тортом, поставила на жаростойкую подставку.

Когда сняла рукавицы и отвернулась от торта, Тим уже переместился к двери.