Как только г-жа де Маливер проснулась, Октав велел доложить о себе.

— Дорогая мама, — сказал он, обнимая ее, — позволь мне отправиться в путешествие: это единственная возможность избежать ненавистного мне брака, не нарушив должного почтения к отцу.

Удивленная г-жа де Маливер тщетно пыталась добиться от сына более ясного рассказа об этом вымышленном браке.

— Как! — повторяла она. — Ты не желаешь назвать мне ни имени невесты, ни из какой она семьи! Но ведь это чистое безумие!

Вскоре г-жа де Маливер уже начала бояться произносить слово «безумие»: оно казалось ей слишком подходящим к Октаву. Он как будто намеревался отправиться в путь безотлагательно, и матери удалось добиться от него только обещания не ехать в Америку: ему была безразлична страна, он думал лишь о боли расставания.

Пытаясь проявить в этом разговоре хоть немного здравомыслия и успокоить г-жу де Маливер, Октав вдруг придумал разумное, с его точки зрения, основание для отъезда:

— Дорогая мама, человек, который носит имя де Маливер и, к своему несчастью, в двадцать лет еще не совершил ничего достойного, должен начать с того, с чего начали его предки: с крестового похода. Позволь мне уехать в Грецию. Если хочешь, я скажу отцу, что еду в Неаполь. Оттуда любопытство случайно увлечет меня в Грецию, а разве не естественно для дворянина, оказавшегося там, обнажить шпагу? Если представить мое путешествие в таком свете, оно не покажется оригинальничаньем.

Этот план сильно встревожил г-жу де Маливер, но в нем было истинное благородство, и он отвечал ее пониманию долга. После двухчасового разговора, который для Октава был своего рода передышкой, мать дала ему свое согласие. В ее нежных дружеских объятиях он даже смог облегчить душу слезами. Он принял условия, которые в начале разговора решительно отверг бы: обещал, что если она потребует, он ровно через год приедет из Греции на две недели домой.

— Только, пожалуйста, дорогая мама, позволь мне приехать к тебе не в Париж, а в твое поместье в Дофине, иначе мы будем иметь удовольствие читать во всех газетах описание моего путешествия.

Госпожа де Маливер не отказала ему и в этом, и слезы нежности скрепили условия, на которых она согласилась отпустить сына.

Выполнив свой долг по отношению к Арманс, Октав собрался с духом и прямо от матери пошел к отцу.

— Отец, — сказал он, поцеловав старика, — позволь твоему сыну задать тебе вопрос: какой был первый подвиг Ангеррана де Маливера, жившего в 1147 году, при Людовике Молодом?

Маркиз немедленно открыл бюро и вынул красивый пергаментный свиток, с которым никогда не расставался, — свою родословную. С величайшим удовольствием он убедился, что память не обманула его сына.

— Друг мой, — произнес он, снимая очки, — в 1147 году Ангерран де Маливер отправился вместе со своим королем в крестовый поход.

— Кажется, ему было тогда около девятнадцати лет? — снова спросил Октав.

— Ровно девятнадцать, — уточнил маркиз, все более и более радуясь почтению, которое молодой виконт выказывал к своему родословному древу.

Октав помолчал, чтобы дать возможность хорошему настроению окончательно утвердиться в душе старика, потом сказал тоном, не допускающим возражения:

— Отец, положение обязывает!Мне уже двадцать лет, хватит мне все время сидеть над книгами. Благословите меня и позвольте отправиться в путешествие по Италии и Сицилии. Откровенно признаюсь вам, что из Сицилии я хочу пробраться в Грецию. Я постараюсь принять участие хотя бы в одном сражении и вернусь к вам, быть может, немного более достойным того имени, которое я от вас унаследовал.

Хотя маркиз был неробкого десятка, он отнюдь не блистал величием души, свойственным его предкам при Людовике Молодом. Он просто был любящим отцом, живущим в девятнадцатом столетии. Внезапное намерение Октава ошеломило его: он охотно удовольствовался бы не столь героическим сыном. Однако суровое лицо юноши и решимость, сквозившая в каждом его жесте, произвели на старика должное впечатление. Он никогда не отличался сильным характером, поэтому и теперь не посмел ответить отказом, тем более, что, судя по тону Октава, отказ не изменил бы ровно ничего.

— Ты нанес мне удар в самое сердце, — сказал он, подходя к бюро, и, хотя Октав не заикнулся о деньгах, добрый старик дрожащей рукой выписал чек на довольно значительную сумму, которую молодой человек мог получить у нотариуса, ведавшего делами маркиза. — Возьми, — продолжал он, — и дай бог, чтобы я не в последний раз давал тебе деньги.

Прозвенел звонок, созывающий к завтраку. По счастью, г-жа д'Омаль и г-жа де Бонниве были в Париже, и опечаленной семье не пришлось прикрывать скорбь пустыми фразами.

Октав, немного ободренный сознанием исполненного долга, нашел в себе силы держаться так, как обычно. Сначала он хотел уехать до завтрака, но потом подумал, что должен вести себя, словно ничего не произошло. Не нужно давать слугам повод болтать. Он сел за маленький столик напротив Арманс.

«Я больше никогда ее не увижу», — повторял про себя Октав. Когда Арманс разливала чай, ей посчастливилось довольно сильно обжечь себе руку. Это могло бы послужить объяснением ее взволнованного вида, если бы у кого-нибудь из сидевших в маленькой столовой хватило хладнокровия его заметить. У г-на де Маливера дрожал голос. Впервые в жизни ему было не до светской любезности. Он пытался найти подходящий предлог для того, чтобы отсрочить отъезд Октава, не погрешив при этом против слов «положение обязывает», так уместно приведенных Октавом.