Шрифт:
Наивно думать, будто он так вот легко, так вот гладенько и бойко эти длинные фразы выговорил: запекшиеся губы с трудом раскрывались, распухший, шерстяной язык с трудом, давясь, выталкивал слова — «популяриза…», «созда…», «укрепле…» (и я, корнями герани познавший уже, что такое вода, теперь ощущал и это шерстяное горло, и металлический вкус крови, и кричал беззвучно от боли в ногах; а ведь физическая боль и душевная тоска, ощущаемые мною, подслушанные мною, украденные мною у К., были — я отлично сознавал это — лишь бледным отражением, лишь тысячною долей той боли и тоски, что испытывал он!), — и светловолосый был вынужден, в свою очередь, напрягать изо всех сил свой острый слух и острый ум, чтобы разобрать это беспомощное бормотанье.
— …которые должны повысить обороноспосо…
Я тогда еще не понимал, о чем речь: марсиане, к стыду своему, не знают, что такое оружие.
— Лжете, — лениво заметил светловолосый, — не занимались вы там обороноспособностью, вы и в Реактивном институте этим заниматься не хотели, саботировали, ставили палки в колеса… Ну, так чем же?
— Мы работали над созданием ракетоплана, первого советского ракетоплана… Нашей целью… перспективной целью были полеты… Космические полеты…
— Куда, например? — поинтересовался светловолосый. — В Америку?
— На Луну, например… Или на Марс…
При этих словах все мои листья и душа моя затрепетали от жалости, любви и восторга — о, наконец-то, наконец-то К. нашел нужный, правильный ответ; теперь светловолосый — ведь он же человек, существо, стремящееся к небу! — поймет, что понапрасну мучил К., и ужасное недоразумение, меж ними происходившее, наконец развеется!
Однако светловолосый только вздохнул: Марс, очевидно, мало интересовал его. Он выдвинул нижний ящик стола, где покоились непонятные вещи — резиновые трубы с металлом внутри, пробки с булавочными жалами, — но почему-то не притронулся к ним, а сделал вид, что смотрит в свои бумаги.
— И что ж вам дома-то не сидится, — укорил он, — что ж вам в родной-то стране не живется — или мало дела у нас тут? На Марс, ишь ты…
Интонация, с которой произносился этот упрек, свидетельствовала о том, что светловолосый не испытывает гнева, а лишь легкую досаду на своего ученика.
— Ну ладно, ладно… Ракетоплан они построить хотели… Отчего ж не построили-то? Денег вам не давали, обижали вас? Помните, как сами-то расшифровывали вашу ГИРДу?
К. смолчал, по-видимому не помня, и тогда светловолосый, как делал это нередко, ответил сам за него:
— Группа Инженеров, Работающих Даром… Нет, я понимаю — юмор, да …Смешно… Чего ж не пошутить… Даром за амбаром… Но ведь и взаправду — все на финансирование жаловались, клянчили, клянчили…
— Нет-нет, — сказал поспешно К. (я с удивлением почувствовал, что он говорит неправду — зачем?!), — все было в общем и целом нормально Почему не построили… Начнем с того, что… В первое время я хотел установить реактивный двигатель Цандера на планер Черановского — это летательный аппарат без крыльев и фюзеляжа, дающий значительную экономию в весе и уменьшение силы лобового сопротивления в сравнении с обычными конструкциями…
Ах, я ровным счетом ничегошеньки в этом не понимал. [3]
— …Но позже выяснилось, что я ошибался, так как эта конструкция не позволяет…
К. сделался почти словоохотлив: как я понял, он рад был, что строгий экзаменатор наконец-то поставил перед ним вопрос, ответ на который он знал хотя бы в самых общих чертах. Светловолосый эту словоохотливость оценил: еще дальше от себя толкнул стакан с янтарной жидкостью. Теперь стакан был на самом краешке стола, малая часть его хрустального донышка даже нависала над полом. Но К. не решался потянуться к этому стакану, хотя вся душа его рвалась к нему, все его ощущения были сосредоточены на одном этом предмете; только рука чуть дернулась, но тотчас повисла опять.
3
Авторское примечание. Что мы не имеем рук и ног — это еще полбеды, для мысли невозможного нет; куда более серьезная причина того, что мы, марсиане, не можем самостоятельно научиться летать в космос, заключается в нашей абсолютной, полной, органической, если хотите, неспособности к технологическому мышлению, нашем, если можно так выразиться, техническом кретинизме.
Сочинить прекраснейшую симфонию или детективный роман, создать (пусть без холста и красок) великолепную картину, придумать изящную философскую систему для нас не составляет труда, но, к примеру, изобрести колеса мы б не сумели и за квадриллион лет; смею думать, что мы достигли неплохих успехов в развитии таких отраслей науки, как биософия, ксеноматика, астрофилология, общий психокинез, трансцендентальная эквилистика, трансцендентная эмпириосервилистика и многоуровневый маркетинг, но ваша таблица умножения и по сей день представляет для нас трудность непреодолимую.
Вообразите же теперь, каким темным, непроходимым лесом представлялась бедному Льяну деятельность К., и вас в дальнейшем уже не будет удивлять, что он так наивно, грубо, поверхностно и, возможно, в корне неверно будет трактовать суть сделанных К. и его коллегами открытий и изобретений.
Откровенно говоря, мы и до сих пор ничегошеньки в этом не понимаем.
Мы, марсиане, не изобретательны: мне никогда бы не пришло в голову, что инструментом адской муки могут стать такие простые предметы: стул, стол. стакан.
— Ошибались, значит.
— Ошибался. Планер Черановского для этой цели не подходил…
— Вот и славно, — сказал светловолосый и вынул из стакана ложечку, обтерев ее о лист бумаги, — хоть в чем-то вы не пытаетесь мне возражать… Ужасный вы спорщик, Сергей Палыч, как только ваши коллеги с вами ладили… Значит, этот ваш, как его, Черановский пытался вам подсунуть негодную конструкцию… Вредитель, так?
К. сделал какое-то слабое движение головой, которое светловолосый предпочел истолковать как утвердительное.
— Да вы берите, пейте чаек, — сказал, улыбаясь, светловолосый, — это я вам налил.
Если до этой минуты во мне все сжималось от гнева и жалости, то теперь я так обрадовался, что едва не соскочил со своего шкафчика — то-то изумился бы светловолосый, если б чахлая герань вдруг пустилась прыгать по комнате вместе с горшком! — но радость моя была преждевременна… Едва К. неловкими, опухшими пальцами попытался взять стакан, как последовал молниеносный, как у кобры, выпад — и вот уже осколки вновь рассыпаются по полу, а К… К. — лежит…