Отношения с наместником Тутолминым были Державиным испорчены безнадежно. Жалобы и доносы на неуемного стихотворца потекли в Петербург неостановимой весеннею рекой.

Словом, куда ни кинь — везде клин!

Ввиду всего означенного, тайно покинув должность, Гаврила Романович в Петербурге и затаился. Ну а переждав неизбежные при таком бегстве правительственные грозы, стал искать нового губернаторства.

Поиски увенчались успехом.

Уже в марте 1786 года был Державин назначен тамбовским губернатором. Но служба службой, однако ж и «сонною грезой исчезать» Гавриле Романычу понравилось.

В начале 1787-го он ненадолго, и опять-таки тайно, прибыл в Петербург. Визитов снова-таки не делал: думал, сочинял. Изредка вел разговоры с тремя-четырьмя близкими людьми. В числе близких был и Николай Александрович Львов.

Во время краткого пребывания Гаврилы Романовича в Петербурге Фомин ему и был Николаем Александровичем представлен. И не просто представлен. Выпала Евстигнеюшке редкая удача: сказать нечто об русских операх и вообще об имеющей появиться при конце века осьмнадцатого музыке.

Разговор поначалу не складывался.

Сперва не понял собеседника Державин. Вслед за тем обиделся на непонимание Фомин. Правда, Гаврила Романыч тут же и рассмеялся, а угрюмый Фомин перестал на его высокопревосходительство дуться.

После нескольких — с участием Николая Александровича Львова — разговоров оба почувствовали взаимное расположение, сблизились сердечно.

Впрочем, о чувствах не объявляли. Державин чувств своих показывать не мог. Фомин — не смел. Да и какие чувства у губернатора к музыкантишке без протекции? И сообразно тому: какие чувства у безместного искателя славы к всесильному губернатору?

В феврале 1787-го тамбовский губернатор снова — и едва ли не все той же сонною грезой — был унесен по снегам к месту постоянного пребыванья. Ну а в марте был зван в Тамбов Евстигней Фомин.

Тамбов встретил тишиной, мертвенным, но и сладким покоем. Весенняя грязь была кое-где присыпана вновь выпавшим снежком, как сахаром. Предвечерний город, лежавший в небольшой котловине на берегу Цны, казалось, сладко спал.

Сонливостью и покоем Тамбов Фомину и понравился. После громыханья питерских улиц, после трактирного лая и едкого насмешничества театральных спектаторов — от Тамбова веяло духом приличия и отдохновений.

Вывалившись из возка, меся полугрязь-полуснег, кинулся Фомин в губернаторский дворец.

Державин принял сдержанно. Мог бы и вовсе не принять — был в тот вечер сильно не в духе, — кабы не записка от Николая Александровича Львова.

— Уж я наслышан о твоих подвигах! Как же-с. Князь Шаховской раструбил повсеместно, как ты преогромнейший «хомут» на шею свою примерил. Можешь и не отвечать ничего, потому как сам кругом виноват.

— Виноват, ваше высокопревосходительство.

— Да не зови ты меня «превосходительством»! Довольно с меня и Гаврилы Романыча. Я тебе — пугало чиновничье?.. Впротчем... Я тебе другое втолковать хочу. Про оперу. Ну? Нешто не понимаешь? Слов подходящих в твоей опере не оказалось. Сюжетцу настоящего не было! Кто только сюжетец тебе и мастерил? Неужто Николай Александрович так постарался? Уж он бы мог, кажись, и получше...

— Сам я сюжетец сей сочинил, сам на музыку и положил.

— Да уж я давно о том догадался. Нешто нельзя было кого поопытней сыскать? Какой ты у нас сочинитель музыки — мы ведаем. Сильный сочинитель, умелый! А только сочинять сюжетцы — или, как говаривал покойный Тредиаковский, «книги оперские» — тебе не след.

Принужден был, Гаврила Романыч. Но уж если правду говорить — Николай Александрович писал либретто «Ямщиков». Да только из-за множества занятий всего предусмотреть не смог и до настоящего завершения «книгу оперскую» не довел. Ну, я и поправил, где надобно. Сильно поправил, каюсь... Ведь не оперу-буфф — народну комедию с музычкой хотел представить! То-то радости русскому человеку было б...

Не умея сдержаться, Фомин во весь рот улыбнулся.

Улыбнулся и Державин. Долго сердиться на побитого жизнью сочинителя не мог. Вспомнил самого себя в молодости. Вспомнил те неурядицы, что ожидали любого, кто в России каким-либо из художеств пожелал бы заняться.

— Ну да ладно. Здесь непогоду питерскую переждешь. Я и сам, как что отвратное мне в Питере рожу покажет, так сразу — юрк, в губернаторы и спрятался! А потом — юрк назад в сочинители!

Державин расхохотался.

Крупное ханское лицо его вдруг сделалось детским, потешным. Весь губернаторский апломб мигом с него слетел. Подбежав к Фомину, хотел даже обнять, но не обнял. Засмущавшись, отошел к окну, пообдернул мундир: все ль по форме?

— Так-то, брат, Евстигней Ипатыч! Мундир не обдернешь — жить, как должно, не сможешь. А обдернул — так и твори, что душе твоей надобно. Займешься тут у меня театром. Будем и оперы ставить, и спектакли драматические. За всем за этим ты пригляд иметь и должен. И оркестр синфонический тут кое-какой составился. Хорошо б и за им тебе присмотреть. Ну иди, отдыхай. Место твое до конца месяца — на постоялом дворе. А там — квартеру подыщем. Да, постой-ка...

От дверей Фомин вернулся к губернаторскому столу.