Главными же для него в то время стали издания, рассказывавшие о Кан Ювэе и реформаторском движении 1898 года, в том числе номер журнала «Синьминь цунбао» («Обновление народа»), издававшийся Лян Цичао в Йокогаме. Он был буквально потрясен этими изданиями, с которыми его познакомил двоюродный брат. «Я читал и перечитывал их до тех пор, пока не выучил наизусть», — говорил он впоследствии. Настоящим кладезем знаний стала для него книга Лян Цичао «Изъяснение обновления народа», опубликованная на страницах «Синьминь цунбао» в 1906 году. В этой философской работе известный реформатор, по его собственным словам, «хотел отыскать первопричину гниения и отставания народа нашего государства и сравнить с развитием прогресса в других странах, чтобы народ, зная, в чем заключаются наши пороки, сам остерегался зла, сам себя подгонял в движении вперед»40. Наибольшее впечатление на Мао произвели рассуждения Лян Цичао о прогрессивной роли либеральной конституционной монархии и регрессивном воздействии на общественную жизнь монархии деспотичной. Прочитав одну из глав — «О государственной идеологии», Мао сделал следующую запись: «В конституционном государстве конституция устанавливается народом; монарх пользуется любовью народа. В деспотическом государстве закон устанавливается монархом; перед монархом, а не перед народом преклоняются». И далее: «В первом случае речь идет об Англии и Японии, во втором — о ряде династий, которые на протяжении нескольких тысяч лет грабили Китай»41.

Мао буквально молился на Кан Ювэя и Лян Цичао, считая, что «честному, доброму и умному» императору следовало призвать себе на помощь Кана и Ляна и даровать стране конституцию. Им по-прежнему двигали националистические чувства, которые от чтения книг реформаторов только укреплялись. Ведь Лян Цичао и Кан Ювэй были настроены крайне шовинистически. Обновление Китая по англо-японскому образцу должно было с их точки зрения привести к победе Срединной империи во всемирной конкурентной борьбе наций, к установлению китайского гегемонизма. В противном случае, утверждали идеологи реформаторства, Китай должен будет погибнуть.

В школе он узнал о победе Японии над Россией в 1905 году. Об этом ему и другим студентам с восторгом рассказывал молодой преподаватель музыки и английского языка, учившийся в Японии. Мао был горд победой японцев и, спустя много лет, смог даже напеть Эдгару Сноу японскую песенку «Бой в Желтом море», которую любил исполнять его учитель. В песенке прославлялись японские войска, разгромившие русских. «В то время я осознавал и ощущал красоту Японии и в какой-то мере ее гордость и могущество, воспеваемые в этой песне, посвященной ее победе над Россией», — говорил Мао42. Скорее всего, он симпатизировал японцам не потому, что радовался победе «желтой расы над белой», как утверждают некоторые из его биографов43. Обвинять его в расизме вряд ли правильно. Мао был в то время патриотом-националистом, а не расистом. Да и с какой стати было ему мечтать о союзе с Японией против белой расы, если японцы не менее хищнически, чем европейцы и американцы, грабили его страну? Победа Страны восходящего солнца в войне с царской Россией могла вызывать у него восторг только потому, что доказывала преимущества конституционной монархии над деспотизмом. Тем самым подтверждались концепции обожаемых им реформаторов: даже азиатская страна, вставшая на путь политической модернизации, может повергнуть в прах мощную европейскую державу, скованную цепями абсолютизма!

В Дуншаньской начальной школе он оставался всего шесть-семь месяцев. В начале 1911 года Мао принял решение уехать в столицу провинции Хунань, город Чаншу, с тем чтобы поступить в среднее учебное заведение, открытое для выходцев из уезда Сянсян. От одного из своих учителей он получил рекомендательное письмо, собрал небольшие пожитки и ранней весной пешком за 120 ли отправился в большой и совершенно незнакомый город. Позади оставались детство и отрочество, Дуншаньская школа, окруженная высокой крепостной стеной, заносчивые одноклассники и любящие учителя. Впереди его ждал новый мир, манящий и пугающий одновременно.

В Чанше он прожил более семи лет. Его буквально ошеломил этот город, первый в его жизни. Огромные, двух- и трехэтажные дома, бесконечное количество джонок, покачивавшихся на волнах у каменной пристани. По отзывам современников, в начале XX века Чанша являлась одним из лучших городов Китая44. Расположенная на правом берегу полноводной и широкой (до 200 метров) реки Сянцзян, она была окружена мощной каменной стеной с высоченными башнями, возвышавшимися над семью ведущими в город проходами-туннелями, которые наглухо закрывались на ночь крепостными воротами. В южной части стены, построенной во времена Минской династии (1368–1644), высилась еще одна, семиэтажная, башня, само название которой говорило о ее колоссальных размерах: «Терем, достигающий сердца неба» (Тяньсиньгэ). В городе поражало все. Широкие улицы, вымощенные камнем, длинная, единственная в Китае каменная набережная, электрический свет во дворце губернатора и нескольких других роскошных особняках, два конфуцианских храма под желтыми черепичными крышами, но больше всего — железная дорога, проходившая по восточной окраине города, вдоль крепостной стены. Построили ее всего за три года до приезда Мао Цзэдуна. И вот впервые в жизни Мао мог увидеть чудо западной техники — паровоз! Впечатляли и торговые ряды с огромными семи- и восьмиметровыми вывесками, висевшими, как знамена, на длинных шестах вдоль стен, одна за другой. В торговых лавках было полным-полно любого товара, хоть иностранного, хоть китайского. Не случайно Чанша считалась одним из самых оживленных торговых центров Китая. Проживало в ней более 200 тысяч человек. Улицы были заполнены народом. Шум и грохот стояли невыносимые. Один из путешественников, впервые посетивший тогдашнюю Чаншу, писал: «Мы сразу почувствовали неотразимое очарование этих улиц. Жизнь города, казалось, неистово пульсировала в каждой из этих артерий». Такое же впечатление произвела Чанша и на Мао Цзэдуна. «Это был очень большой город с множеством людей, бесчисленными школами и дворцом губернатора. Это было невероятно величественное место!» — с восторгом рассказывал он Эдгару Сноу45.

Чанша (в древности она называлась Циньян, а затем — Чу) была основана три тысячи лет назад и к началу V века до н. э. превратилась в относительно крупный город. В V веке до н. э. она стала столицей мощного южнокитайского государства Чу, однако спустя два столетия была захвачена правителем западного царства Цинь, будущим объединителем страны и первым императором Китая Цинь Шихуанди. По повелению императора город был переименован в Чаншу («Длинные пески»). Прямо напротив городских стен на реке Сянцзян находится длинный и узкий, как коса, песчаный остров, утопающий в мандариновых садах (не случайно остров называется Цзюйцзычжоу — Мандариновый). Он поразил воображение Цинь Шихуанди своими пляжами, тишиной и покоем. Песчаный остров и дал название городу. В 1664 году, при маньчжурском императоре Канси, Чанша стала столицей вновь образованной провинции Хунань.

За островом Цзюйцзычжоу, на левом берегу реки, высится гора Юэлу («Подножие вершины»). Она небольшая — всего 256 метров, но так же, как Шаошань, священная. В начале прошлого века на ее склонах, густо поросших вечнозелеными лесами, было расположено несколько буддистских и даосских храмов и монастырей, в которых проживало несколько тысяч монахов и монахинь. У восточного склона горы находилась знаменитая Академия Юэлу, основанная еще в 976 году, во время Сунской династии. В стенах академии преподавал крупнейший философ сунского Китая Чжу Си (1130–1200), выдающийся конфуцианец. В 1903 году, незадолго до приезда в Чаншу Мао Цзэдуна, академия была реорганизована в Хунаньский институт высшего образования — современное по тем временам учебное заведение.

В городе имелось небольшое количество иностранцев, обосновавшихся на острове Цзюйцзычжоу. Наибольший контингент составляли американцы, в 1906 году основавшие в Чанше отделение Йельского университета и госпиталь Яли. Проявляли активность и миссионеры: как католики, так и протестанты. Чанша была открыта для международной торговли сравнительно поздно, в июле 1904 года, и местные жители к чужестранцам еще не привыкли. Антииностранные настроения были очень сильны. Поэтому, несмотря на подписанный центральными властями в 1903 году так называемый шанхайский договор о создании в Чанше международного сеттльмента, губернатор провинции под давлением общественности не разрешал местным жителям продавать иностранцам дома, находившиеся внутри городских стен. Вот как описывал реакцию местных жителей на появление на улицах иностранцев Эдвард Хьюм, американский врач госпиталя Яли: «Матери оттаскивали детей, пряча их от „дурного глаза“. Некоторые зажимали носы, когда мы проходили мимо. Горничная сказала нам, что запах, издаваемый иностранцами, настолько характерный, что китайцы знают о нашем присутствии, даже если не видят нас. Какие-то подростки… бежали за паланкином, крича: „Заморский дьявол!“»46