Дидье некоторое время молчал, глядя куда-то мимо нее, потом тихо сказал:

— Клода нет на острове. Он в Европе, во Франции. Отец ночью прислал за ним самолет, и он тут же улетел.

Эмили не верила своим ушам. Она захлопала ресницами, слезы градом полились по щекам.

— Как улетел? Не предупредив меня? Мы договорились встретиться сегодня утром… Этого просто не может быть. Я вам не верю.

Дидье пожал плечами и посмотрел на нее без сострадания.

— Напрасно вы мне не верите. Он сам звонил сюда, прежде чем улететь, и просил сообщить вам об этом. Я именно это только что и сделал.

— Значит, вы все знали уже утром! Зачем же вы мне врали?! — Эмили почти кричала. — Кто вы после этого? Что же это за обслуживание такое! Неужели вам неизвестно, что скрывать сообщение, которое оставили вашему клиенту, это почти преступление. Я пол-дня его жду… Я два раза ходила к этому ужасному особняку…

— Простите! Я не хотел этого. — Голос Дидье тоже дрогнул. — Это все мой отец.

— Ваш отец? Но при чем тут ваш отец? Я его никогда не видела!

— Видели. Вы вчера разговаривали с ним здесь. Вчера вечером. Вспомните.

Клерк из «Берингс & Берингс»… Эмили сокрушенно покачала головой.

— Да, это мой отец, — подтвердил Дидье. — Он считает, что так лучше. Сказал, что вам будет не так больно, если вы подумаете, что Клод просто уехал. Ведь вы же должны обидеться на парня, который бросил вас, и тоже бросите его.

— В таком случае он ошибся, — сказала Эмили. — Клод никогда бы так не поступил со мной. Я в этом абсолютно уверена. Почему ваш отец считает, что имеет право вмешиваться в чужую жизнь?

— Он хотел как лучше, мадемуазель. Он любит Клода почти как родного сына.

— Странные у вас здесь отношения. Какой-то клерк из банка любит одного из богатейших мальчиков острова, как родного сына.

— Я не знаю всей истории, мадемуазель. Но это мой отец. Я уважаю его и привык считать, что он благородный и добрый человек. Он сказал, что вы с Клодом не можете быть вместе, но не стал объяснять почему.

— В общем так, — резко прервала его Эмили. — Я не собираюсь никуда уезжать, буду ждать, когда Клод вернется, сколько бы он ни отсутствовал. И мне абсолютно наплевать, что думает по этому поводу ваш благородный отец, равно как и все остальные… — Эмили перевела дух и уже спокойно спросила: — Клод не сказал, когда думает вернуться?

— Нет, он только просил передать, что должен срочно уехать.

— Ну и прекрасно, — решительно сказала Эмили, поворачиваясь спиной к Дидье.

— Что-нибудь еще, мадемуазель? — спросил он.

Эмили развернулась и очень внимательно посмотрела ему в глаза.

— Хотелось бы, чтобы больше этого не повторялось.

— О чем вы?

Эмили отчеканила почти по слогам.

— Если мне будут еще передавать сообщения, проследите, чтобы я их получала немедленно. Ясно?

— Хорошо, мадемуазель, — выдохнул Дидье. Эмили удовлетворенно кивнула и направилась в свой номер.

Однако ее гордости и отваги хватило ненадолго. Вестей от Клода больше не было. Прошли мучительных три дня. Она изо всех сил держалась, чтобы не атаковать хозяев отеля вопросами, не звонил ли ей кто-нибудь.

Эмили постепенно начала думать, что старик клерк прав: Клод просто бросил ее и решил отсидеться в Европе под крылышком у папаши все то время, пока Эмили будет на Маврикии. Таким образом легко избежать неприятных сцен и тяжелых объяснений.

Но почему он так поступил? Она задавала себе этот вопрос снова и снова и не могла найти ответ. Зачем ему нужно было делать вид, что он влюблен? Зачем говорить о свадьбе? Неужели это единственный способ развеять одолевающую его скуку?

Если это действительно так, то он отлично позабавился на ее счет. Как же легко она поверила, как легко поддалась его чарам!

Самое трудное было придумать, чем занять день с утра до вечера. Эмили с большим трудом с этим справлялась. Так же с трудом ей удалось задушить комплекс неполноценности, который был готов расцвести пышным цветом. Еще бы! Когда тебя ни с того ни с сего бросает парень, остается думать, что ты или полная идиотка или уродина. Что бы ни случилось, им не удастся заставить ее покинуть остров. Она дождется возвращения Клода.

В отеле все были чрезвычайно милы и ласковы, предупреждали любое ее желание — словом, обращались с ней, как с больным ребенком.

Однажды она решилась поговорить об этом с Жюстин.

— По-моему, здесь все меня жалеют, — сказала Эмили в один из вечеров, — но, честное слово, я не напрашиваюсь на сочувствие.

— Никто и не думает, что вы напрашиваетесь, — улыбнулась Жюстин и похлопала ее по руке. — Вам кажется, что Клод само совершенство, но, представьте, очень многие женщины думали так же.