Были здесь пунические и римские фрески, но различить их неспециалист мог только при помощи соответствующего каталога — если только, конечно, его авторы сами не ошибались.

Теперь у нее было переснято и срисовано больше, чем ей требовалось, и она могла присесть на минутку в тени пробковых зарослей напротив карминно-красной стены какого-то дома — дома, собственно, уже не было, но красная штукатурка казалась удивительно свежей, хотя роспись на ней уже выцвела, остались только тени давно ушедшего мира.

Ей вдруг безумно захотелось иметь платье такого цвета, длинное, с золотым поясом, и впервые идти на бал, полной восторга и ожидания. Но кто-то рядом сказал негромко:

— Вы тоже уже закончили, мадам? Нас это доконало. Еле на ногах стоим.

Она открыла глаза. Цвет стены был еще прекраснее, чем она видела его в мечтах. Двое парней — по виду обычные туристы, которых она уже встречала вчера в городе, — сидели невдалеке на развалинах, отложив свои фотокамеры. Она слегка им улыбнулась и кивнула на свои туфельки.

— Да, меня это тоже утомило. Хожу босиком, но не очень помогает.

— Значит, мы все имеем право освежиться. Разрешите предложить, мадам?

С виду им было лет по тридцать, если не меньше. Один открыл свой рюкзак и вытащил большие красные апельсины.

Цвет крови.

— Мадам… — Он выбрал самый большой и непринужденно бросил через полуразрушенную кладку стены и камни. Она попыталась поймать на лету, но плод скользнул ей на колени, к очкам и фотоаппарату.

— Спасибо вам. Вы, я вижу, хорошо подготовились, — сказала она весело. — Туристы?

— Нет-нет, мы тоже на работе, — усмехнулся тот, который с ней заговорил, высокий, с густой белокурой бородой. — Рекламные снимки для швейцарского издательства «Кюммерли и Фрей». Карфаген, Утица и все, что нам придет в голову, все, что мы когда-то изучали в школе, лишь бы годилось для пропаганды туризма.

Второй парень молчал. У него были резкие неприятные черты лица и боксерский нос, он казался моложе своего приятеля.

— Значит, все мы труженики, — кивнула она, — но мне такая работа нравится.

— Разрешите мне вас сфотографировать — как туристку, сокрушенную античными красотами Туниса? — спросил бородач. — Цветная пленка, мадам, на фоне красной стены будет великолепный кадр.

Не дожидаясь ее согласия, он нацелил фотоаппарат…

Она улыбнулась и откусила последнюю дольку апельсина. Затвор щелкнул.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо за угощение, но мне пора идти, у меня еще есть дела.

Она надела черные очки, повесила на шею фотоаппарат и взяла в руки туфельки и альбом для эскизов. Потом усталой походкой пошла по остывшим камням к выходу.

На самом деле ей просто хотелось побыть одной, чтобы в голове как-то улеглись новые сведения, скопившиеся за эти дни. Она шла среди руин, высматривая место поспокойнее.

Небо было невероятно голубым, холмы — пронзительно зелеными. Вдалеке выступали очертания гор, в воздухе не было вечной пыли пустыни. Воздух не обжигал легкие, он пахнул зеленью и лесом.

Она подумала, что Войтех не способен даже представить себе такой Тунис, надо было заставить его поехать с ней. Она усмехнулась. Кажется, он выполз из своей раковины — старый рак-отшельник. И конечно, побаивается того, что будет дальше, что на него надвигается. Она вздохнула. Если б хоть самой твердо знать: действительно она полна решимости не выходить замуж или это лишь подсознательная защитная реакция? Если вдруг представится случай — поджилки не затрясутся?

А что будет лет через десять? Как будет она смотреть на жизнь десять лет спустя? Не овладеет ли ею отчаяние, тоска по бесцельно прожитым годам? Руины Карфагена и Утицы останутся, а она уйдет безвозвратно, не оставив по себе живого следа.

Слезы жгли ей глаза, она до боли прикусила губу. Может, она не так уж и стара, может, она еще способна противостоять коварно подкрадывающейся старости? Несмотря на то, что за стеклами солнечных очков слезы застилали ей глаза, она вдруг неожиданно увидела все, что ждет впереди. Последний шанс начать настоящую жизнь. Последний звонок, завтра будет поздно. Но он об этом не должен знать…

Она остановилась, оперлась на каменную стену. Прикосновение теплого отшлифованного камня — словно нежность человеческого тела. Далекого тела. Она уже достаточно насмотрелась на прошлое, на древние могилы и развалины. Чем старше она становится, тем нужнее ей видеть живое человеческое лицо. Лицо близкого человека, лицо надежды на будущее.

В задумчивости она пошла дальше. На нее вдруг нахлынуло чувство безграничного счастья или, по крайней мере, облегчения. Решение наконец принято. В самую неподходящую минуту, в самом неподходящем месте, но, собственно говоря, почему бы этой минуте и этому месту не быть подходящими?