— Следовательно, остается ждать, пока похитители откроют свои карты. Если вам нужно будет со мной связаться, засуньте у входа под палатку, чтобы не унес ветер, какую-нибудь газету или журнал. Этого будет достаточно. Вам не кажется, что они могут иметь своего человека на базе?

— Я почти уверен в этом, — серьезно сказал Винтер. — Они должны были знать, когда шеф уходит в отпуск и когда поедет в аэропорт.

— Да, это они должны были знать, — кивнул Боукелика и встал. — Зайду к вам еще попозже, вечером. Теперь мне надо все осмотреть и познакомиться с людьми.

Оставшись один, Войтех вытянулся на походной кровати и закрыл глаза. События развиваются. Организации противопоставлена организация. Этот капитан произвел на него самое лучшее впечатление. Старый боец из Алжира. Конечно, у него опыт, в спецподразделение его назначили не случайно. Винтер попытался представить, что будет дальше, но не мог. Не имел понятия. Он должен ждать. Ждать, ждать, ждать!

— Коллега Тарчинска! — позвал он громко, чтобы перекричать звук дождя. Он стоял в дверях легкого бунгало и прислушивался к этому райскому звуку. За спиной отдувался перегретым мотором его «лендровер». Определенно пора отрегулировать зажигание. В убранстве комнаты чувствовалась женская рука, несмотря на то, что большую часть времени комната служила в качестве рабочего кабинета. Уютный уголок отдыха, украшенный пунической керамикой и римским стеклом. Маленький филиал музея.

Впрочем, археологи вообще позаботились об уюте и комфорте. На их базе не стояли где попало машины, не громоздились штабеля бочек с горючим. Расположенная в пальмовой роще, с маленьким озерком посредине, с бережно сохраняемыми клумбами и газонами, она напоминала скорее зону отдыха. Если однажды археологи оставят ее, сюда, конечно, нагрянут туристы, путешествующие от оазиса к оазису.

Пальмы дышали прохладой и особенным ароматом свежих фиников. Он и не пытался их сосчитать — роща была необозрима.

— Коллега Тарчинска, — позвал он снова, — я приехал принимать работу…

Дверь душевой приоткрылась, но дождь не стихал. Выглянуло только мокрое лицо.

— Боже мой, это вы! Что ж вы не проходите в дом?

— Я приехал посмотреть, забил ли из песка фонтан.

— Забил, и это чудесно! В холодильнике найдете пиво, поухаживайте за собой сами, я скоро.

Он вошел в этот маленький музей и сел за письменный стол, заваленный бумагами. Дождь утих.

— Что за чудесные ребята! — кричала она из-за двери. — Провели трубы прямо к нашему водопроводу. Мы им поставим памятник. И вам тоже, конечно, — добавила она, войдя в комнату. Легкий воздушный халатик — и под ним ничего. Он отвел взгляд.

Она заметила его невольное движение.

— Извините, сейчас надену лыжный костюм, если вам это мешает, — сказала она ехидно. — Из-за этой жары весь день хожу разбитая, высохла вся, как мумия. Если б могла, ходила бы голой, — и упала в плетеное кресло. — Эта вечная жара меня из себя выводит. Вы приехали посмотреть на наши мозаики?

— И на них тоже, — сказал он с неуверенной улыбкой. — Но главное — хотел видеть вас, одолело меня одиночество.

— Так смотрите и потерпите еще, я немного передохну.

Она откинулась в кресле и вытянула ноги перед собой. Стройные, крепкие, покрытые коричневым загаром. Закрыла глаза, лицо ее обмякло. Он отчетливо видел, как пульсирует жилка на смуглой шее.

— Мне это знакомо. Пустота внутри, и все лишается смысла. Не для кого и не для чего жить, так?

— Я не хотел вас беспокоить, простите. Заеду в другой раз, а вы отдыхайте, — сказал он, вставая.

Она шевельнула веками.

— Да сидите вы, ничуть вы меня не побеспокоили. Я просто вымоталась, и не говорите мне, что вы — нет. Мы оба накушались пустыни по горло. Я рада, что вы приехали. Устраивайтесь поудобнее и на минуту закройте глаза. Потом пойдем. Сколько на улице градусов — сорок?

Он снова сел. Она права. Закрыть глаза и на минуту расслабиться. Но как раз этого он не мог себе позволить, этого он больше всего боялся. Он глубоко вздохнул.

— Заботы? — спросила она тихо. Он молчал. — Выбросьте их из головы, всё выбросьте из головы, — слабым голосом сказала она. — Посмотрите на все эти осколки. Суета сует. Нет ничего более хрупкого и более чудесного. Это не ваши кайнозой и мезозой, складкообразования и сбросы, это человеческое дыхание, биение сердца и улыбка. Каждый маленький осколок стекла что-то значил, видел, пережил. Вы вообще-то можете себе представить, что вместо этой вот пустыни здесь когда-то существовала великая цивилизация? Что все эти вещи, которые вы видите здесь, создавали реальные люди? Как вы или я… А теперь объясните, уважаемый коллега, что осталось от их жизней и что останется от наших? Если только осколки — не прискорбно ли это? Счастье еще, что мы не способны до конца постичь мимолетность собственной жизни. У нас есть защитный барьер, который не позволяет нам слишком часто рассуждать об этом. Барьер оберегает наш разум от безумия. Поверхностность, беззаботность, вера в то, что нас это, конечно, не коснется, мы будем жить вечно… Или вы и в этом сомневаетесь? — Она открыла глаза и улыбнулась. — Пойдемте, я покажу вам другой мир — тот, куда я убегаю от настоящего. Только наброшу на себя что-нибудь.

Она встала, потянулась и исчезла в соседней комнате. Но двери оставила приоткрытыми. Скинула халат: белое тело, темно-коричневые руки и ноги. Потом с улыбкой повернулась. Крепкие большие груди и темный треугольник.

— Ведь вы хотели меня видеть, нет? — сказала она вполголоса и закрыла дверь.

Да он хотел ее видеть. Такой вот именно и хотел. Она, как всегда, безжалостно обнажила суть дела. И поразила его наповал.

Через минуту она вышла в своем рабочем наряде. Легкий бесформенный балахон, полностью закрывающий плечи и спину от обжигающего солнца. Только руки и ноги открыты. На голове широкая соломенная шляпа, такая же бесформенная и выцветшая на солнце, как и платье.