Следующая часть Инкиного амулета, его основа, – клочок меха от старой шкурки волка, которая так и не стала воротником и не пригодилась. Инкин отец – в прошлом профессор в области орошения земель, с ранней молодости мечтал справить представительное пальто, достойные ножны для будущего академика. Когда же шкурка была уже куплена, а пальто – сшито, отец так ни разу и не решился выйти в нем на улицу. Лишь иногда он надевал тяжелое, толстое пальто, с годами все больше морщась, с трудом заставлял пуговицы встретиться с петлями, прикладывал шкуру и приводил домашних в восторг. На этом история пальто и закончилась. Шкурой Инку пугали в детстве, мол, не балуй, а то придет серый волк и укусит сама знаешь куда. А потом, когда стала Инка чуть постарше, она тайком играла в волка сама, вынимала шкуру из тумбочки, надевала ее и пугала братца. А потом предки шкуру попросту отдали ей, не выбрасывать же. Но, увы, для бывшего волка не нашлось лучшего применения, как засалить-затереть его мех в домашнем хозяйстве – неплохо смотрелся, прикрывая старое шаткое кресло, а кусочек лапки Инка отрезала на амулет.

Элементы бесхитростного узора на этом самом амулете составили несколько керамических бусин, из того дешевенького колье, которое было на Инкиной матери в день ее знакомства с отцом, конечно же, в библиотеке, где же еще знакомились приличные молодые люди в их время.

Узор амулета дополняли несколько пуговиц, из старой, как мир, коробки. В этой коробке хранились пуговицы-беженцы из разных стран, пуговицы с дедовой военной формы, пуговицы с бабушкиных халатов, маминых платьев, ночных рубашек, потерявшие родственников пуговицы от пальто и пиджаков, пуговицы-горемыки, спасшиеся во времена великих потрясений благодаря тому, что отлежались по углам и между половицами. Хранились там и крючки, и непонятные металлические обломки, пуговицы-аристократы, керамические и фарфоровые, и пуговицы-инвалиды, поколотые, опробованные таксой и канарейкой на вкус. Инка отобрала наиболее дикие и бесформенные из них – черные пуговицы-жуки на их спинах белые полоски, крапинки, звездочки. Они неплохо вписались в узор амулета. Правда, пришивать их к шкуре волка, с трудом пропихивая иглу и рискуя проткнуть дрогнувшую руку, да еще в самый разгар рабочего дня туристической компании «Атлантис», под столом, было довольно трудно. Зато амулет получился родовой, исторический, согретый дыханием предков и их славными делами.

– Возьми, может, племяннице понравится. Бери, бери, таких у меня много.

По тому, как обрадовался Уаскаро, Инка заключила, что, кажется, намотав по городу пару десятков километров в поисках подарка, они его, наконец, отыскали.

– А давай ты сама отправишь этот подарок Азалии. Напиши, что ее дядя в порядке. И еще скажи, что Огнеопасный человек иногда кормит ястреба и присматривает за ним. Еще обязательно намекни как-нибудь не впрямую, а так, между делом, что до моего сведения дошло про ее увлечение таксистом Ди. Прибавь, что оно продлится недолго, для этого не надо быть предсказателем, и так ясно как день. Спроси, жива ли кошка, которую я дарил ей. У этой кошки так и осталось два имени – Мисс и Мускус – или победило какое-то одно?

Инка все так и написала, как он просил, на корявом английском, прибавила и от себя пару слов, мол, Азалия, привет, мы не знакомы, но пишу тебе из Москвы. И вместо подписи по привычке вышколенных офисных крыс чиркнула свой домашний телефон, хоть Уаскаро ее об этом и не просил. На небольшую посылку Уаскаро налепил наклейку с напечатанным на ней адресом. Инка только пожала плечами, наверное, у него руки болят или пальцы немы.

Когда Уаскаро был рядом, Инка становилась розой ветров, розой ураганов ее шатало в разные стороны от догадок, от волнения, от неизвестности. Кто такой этот Уаскаро, что ему нужно?

Но Уаскаро непрозрачен, ни словом, ни жестом не выдает себя. Держится он обходительно, отеческим тоном дает чудаческие советы и по-дружески кивает на прощание, никогда не приглашает в гости и не стремится подняться к ней в квартирку. Кто такой этот Уаскаро, что ему нужно – непонятно. Никогда он ни словом, ни взглядом не подбросит Инке разгадки. Никогда он не шепнет ей на ушко любезность, не уберет прядку с ее лица и ни намеком не пригласит позагорать на крыше-другой, никогда, ни под каким предлогом.

Он звонит вечером, и его мягкий голос звучит устало, он только хотел узнать, все ли в порядке, как там Звездная Река, не вышла ли из берегов, не нарвалась ли на плотину, не сливает ли в нее грубый фермер отходы, не отправил ли кто по ней баржу с нефтью. Инка бормочет о Звездной Реке. Язык ее заплетается после рабочего дня, она – измученная, бескровная ящерица перед спячкой, но старается щебетать и насытить свой рассказ хоть немного теплом. Уаскаро, похоже, не слушает, он ловит ее голос и читает по нему то, что ему нужно. Как пение птицы кецаль, этот голос рассказывает Уаскаро то, о чем птица кецаль умалчивает. И, дав усталой певунье закончить, он невзначай спрашивает, а что, если завтра прогуляться по улочкам ранним утром, часов около шести пройтись, выпуская изо рта дымок в холодный воздух спящих переулков.

И вот завтра они идут рядом, почти бегут, переулок толкает их с высоты пригорка в низину, мимо молчаливых домов, которые словно покинуты бежавшими от суеты и перемен племенами. Спящими безлюдными переулками увлекает Уаскаро Инку куда-то. Сначала целый рой тревог преследует ее: успеет ли она на работу, придет ли сегодня та дама за билетами, не было ли ошибки в бланке для визы. Потом рой остается позади, Инка недоумевает, куда ведет ее Уаскаро, легонько сковав рукой запястье. Она улыбается, чтобы не выдавать тревоги, а сама старается запомнить названия улочек и номера домов, запомнить дорогу, при этом она не молчит, нет, а рассказывает про кролика по кличке Кроль, надеясь болтовней, как заклинанием, оградить себя от опасности, от беды:

– Это был лучший кролик в мире, белый и пушистый. Почему лучший, а потому, что это был мой кролик. И это был лечебный кролик, он снимал стресс и головную боль. И это был кролик-волшебник. Пока он жил у меня, бессонница и тревоги отступали. Мне становилось тепло, а у моего дома было сердце, и дом был живым.

Инка поеживается от утреннего холодка, от волнения она запинается и глотает слова. Уаскаро идет быстро, чтобы поспевать за ним, приходится ускорять шажки или слегка бежать. Уаскаро поглядывает на нее искоса, прячет в уголках губ улыбку, а сам понимающе кивает, потом жалобно вздыхает, сочувствуя судьбе кролика, умершего молодым.