— Вы не могли бы рассказать, в чем проявлялись зловещие стороны его натуры?

Индеец пожал плечами — руки он по-прежнему держал глубоко засунутыми в карманы:

— Вечно сидел в своем углу. На улицу выходил только по ночам. Вампир, чистый вампир! Однажды Роберж проговорился, что мальчишка видит в темноте.

— Вы не помните, у него были проблемы с руками?

— Проблемы! Это мягко сказано. Один раз я застал его во время припадка. Он катался по земле и рычал что твой ягуар. Потом вдруг раз — и дунул прятаться в хижину. На четвереньках, говорю вам! Руки выкручены, а сам так и чешет, так и чешет. Макака, как есть макака!

Это была первая конкретная деталь, увязывающая прошлое с настоящим. Злобный ребенок в 1982 году. Убийца-каннибал сегодня.

— Расскажите, как убили индейскую девушку.

— Да я уже не помню, когда это было.

— Не важно. Расскажите что помните.

— Девчонка жила возле Санта-Катарина-Палопо, это на озере. Никто так и не узнал, что там в точности произошло, но только, когда ее нашли, она была разорвана на куски. И наполовину обглодана.

— Пьер Роберж что-нибудь говорил об этом убийстве?

— Нет, ничего. Я уж потом узнал, что он повесил его на себя.

— А вы сами что об этом думаете?

Ансель снова сплюнул. Вокруг него громоздились какие-то железяки, на полках лежали ветровые стекла, на стенах висели номерные знаки. В слабом свете единственной лампочки все эти груды металла поблескивали, словно рассыпанные щедрой рукой драгоценности. В воздухе витали запахи горелого масла, бензина, влажной земли.

— Брехня. Роберж бы и мухи не обидел.

— Почему он признался в убийстве?

— Покрывал этого дьяволенка.

— Значит, девушку убил Хоакин?

— Какой еще Хоакин? Мальчишку звали Хуаном.

Жанна и не заметила, как поменяла имена. Но это не имело никакого значения, она нисколько не сомневалась — нутром чуяла — речь идет об одном и том же ребенке.

— Хуан, конечно, Хуан. Извините. Но почему вы так уверены, что это его рук дело?

— Так он же ужас что вытворял! Как-то раз его поймали в курятнике. Что, по-вашему, он там делал? Пил куриную кровь! И жрал курей. Живьем! Чудовище, а не ребенок.

Наконец-то Жанна приблизилась к убийце. Она почти физически ощутила его присутствие где-то рядом. Быстро опросила Анселя о дальнейших событиях. Освобождение Робержа. Его самоубийство. Одна деталь не давала ей покоя:

— Мне сказали, он застрелился. Но где он достал оружие?

Ансель расхохотался:

— Сразу видно, вы ничего не смыслите в том, что здесь тогда творилось. Шла война, se-nori-ta. — Последнее слово он произнес по слогам, подчеркивая наивность Жанны. — Роберж прятал у себя в приюте раненых повстанцев. В саду у них был зарыт целый арсенал.

— Допустим. Вы разговаривали с ним перед тем, как он покончил с собой?

— Нет. Но он оставил мне письмо.

— Оно у вас сохранилось?

— Нет. Он просил, чтобы я его похоронил. Никто другой не пожелал бы связываться. Иезуит, который сам снес себе башку, — это, знаете ли, дурно пахнет. Даже в те времена такого не одобряли. Он объяснил, где и как я должен его похоронить. Что написать на могиле.

— Эпитафию?

— Ну да, чего-то там на латыни. Я уж не помню.

— А где его могила?

— На кладбище в Сололе. Вернее, рядом с кладбищем. Местные жители не позволили иезуиту-самоубийце покоиться бок о бок с их покойниками. — Он перекрестился. — Это приносит несчастье.

— Это все?

— Нет, не все. Он попросил меня сделать еще одну вещь. Совсем уж странную…

— Что именно?

— Вместе с ним закопать его дневник. «Это ключ ко всему» — так он говорил. И велел положить дневник ему под затылок.

Не дав себе труда задуматься, она бухнула:

— Сколько за то, чтобы отрыть этот дневник?

— Chela, ты, видать, не поняла. Я ж тебе говорю: дневник похоронен вместе с хозяином.

— Сколько за то, чтобы отрыть священника?

Ансель замер. Николас напрягся:

— Майя такими вещами не занимаются.

Кажется, впервые Николас выразил полную солидарность с коротышкой. Ансель от злости аж затрясся. Правая нога у него прямо-таки ходила ходуном. Сейчас схватит мачете, мелькнуло у Жанны, и раскроит мне череп. Но тут на лицо индейца вернулась улыбка. Хитрющая.

— Тысячу долларов, nena! [67] Разрывать могилы — мое ремесло.