Глаза, подобные темным полудрагоценным камням, нашли Гейнора и замерли на нем – он стоял внизу и смотрел на клетку. Красные пористые губы открылись и закрылись, чудище издало низкий стон. Не сразу, но Элрик все же разобрал слова:

– Я недоволен, хозяин. Я хочу есть.

– Скоро тебе будет позволено поесть, мой красавчик. Очень скоро. – Гейнор усмехнулся. Он поднялся по трапу, взялся за прутья клетки руками в боевых рукавицах и уставился на гигантского ящера, который по весу и размерам в пять раз превышал его самого.

У Уэлдрейка никакого желания приближаться к клетке не появлялось. Он отошел к Чарион Пфатт, которую позабавила его нерешительность. Девушка подошла к ящеру, который ответил на ее смех и воркование похрюкиванием и сопением.

– Что за жалкое создание, – сказал Элрик, не без сочувствия посмотрев на необычного ящера. – Где ты его взял? Уж не подарок ли это от графа Машабака – тварюга, которую даже Хаос не желает держать при себе?

– Хоргах – уроженец одного близлежащего мира, принц Элрик. – Гейнора явно забавляли эти вопросы. – Он поможет нам пересечь Тяжелое море.

– А что лежит за ним? – спросил Элрик, глядя, как Чарион Пфатт достала свой меч и почесала живот ящера, отчего тот захрюкал от удовольствия и вроде бы немного расслабился, хотя и давал понять всем своим видом, что голоден. – Хоргах – обитатель Тяжелого моря?

– Не совсем обитатель, – сказал Гейнор. – Но он знаком с этим необыкновенным морем. По крайней мере, меня в этом заверили. Я приобрел его у одних путешественников, с которыми мы встретились после того, как я потратил три года на его поиски. Я тогда плавал между островами в поисках Улшинира…

– В поисках тебя, Элрик, – пояснила Чарион. – Я знала, что ты здесь. А присутствие трех сестер я почувствовала позднее. Я думала, они следуют за тобой. Но ты тоже почувствовал их. Я не знала, что ты ясновидящий.

– Я не ясновидящий, – сказал Элрик. – По крайней мере, не в том смысле, в каком ты это понимаешь. Я прибыл сюда не по собственному выбору. Для тебя, как я вижу, со времени нашей последней встречи прошло несколько лет. Для меня же время как текло, так и течет, после того как я последовал за тобой в эту бездну Хаоса. Уэлдрейк странствовал не меньше года. А из этого вытекает, что. если мы найдем трех сестер или твою семью, Чарион, они к тому времени могут оказаться детьми или сморщенными старухами.

– Мне отнюдь не нравится вся эта кутерьма, – говорит Уэлдрейк. – Хаос никогда не был мне по вкусу, хотя мои критики и твердят обратное. Я воспитывался в убеждении, что существуют некоторые всеобщие законы, которым подчиняются все. Но когда я узнаю, что у этой гиперреальности есть всего-навсего несколько фундаментальных правил, которые тоже могут меняться время от времени, меня это беспокоит.

– Это беспокоило и моего дядю, – сказала Чарион. – Поэтому-то он и предпочел вести тихую семейную жизнь. Но в конце концов ему не позволили сделать этот выбор. Он потерял мою мать, своего брата и его жену – все они погибли из-за происков Хаоса. Что касается меня, то я приняла неизбежное. Я отдаю себе отчет в том, что живу в мультивселенной, которая хотя и следует, как мне сказали, разным тенденциям и направлениям, но подчиняется великой и ненарушаемой логике и настолько огромна, настолько разнообразна, настолько многомерна, что может показаться, будто ею правит случай. А потому я соглашаюсь с тем, что моя жизнь подчинена не постоянству, предлагаемому Законом, а неопределенности, обещаемой Хаосом.

– Пессимистический взгляд на жизнь, моя прекрасная леди. – Уэлдрейк не мог поступиться принципами даже ради любви. – Разве не лучше жить, признавая наличие некой неизменной логики в нашем существовании?

– Не заблуждайся на мой счет, господин Уэлдрейк. – Она с чувством прикоснулась к нему. – Я подчинилась неизменной логике – это логика силы и завоевания.

– Она сделала тот же выбор, что и мои предки, – тихо сказал Элрик. – Они воспринимали мультивселенную как некий набор случайностей и создали философию, чтобы как-то упорядочить то, что видели. И поскольку их мир управлялся по капризам Владык Высших Миров, то, по их представлениям, выжить они могли, только став максимально сильными – по меньшей мере, не слабее некоторых малых божеств. Настолько сильными, чтобы Хаос считался с ними, а не угрожал им и не уничтожал их. Но что в результате дала им эта сила? Еще меньше, чем получил твой дядя, сделав свой выбор…

– Мой дядя глупец, – сказала Чарион, ставя точку в этом разговоре. Она опять занялась ящером, который снова успокоился, пока Чарион щекотала его огромную спину своим мечом, и задумчиво поглядывала на горизонт, где начали появлиться темные зубчатые хребты – это были первые рифы, которые, согласно представлениям улшинирцев, разделяли обитаемый и необитаемый миры.

Теперь они слышали звук прибоя, видели, как волны накатываются на вулканическую породу, отчего та приобретает зловещий блеск.

– Я недоволен, хозяйка. Я хочу есть. – Ящер обратил свой взор на Чарион, и Уэлдрейк вдруг понял, что у него есть соперник. Он испытал странное чувство – смесь удивления, ревности и жуткого страха.

Элрик тоже заметил выражение ящера, когда тот поглядывал на Чарион, и нахмурился. Инстинкт предупреждал его о чем-то, но это предупреждение было пока еще неотчетливым. Он был согласен ждать, пока этот инстинкт не вызреет в нечто более определенное, пока не обретет словесную форму, не получит подтверждения, не станет мыслью. А пока он пошутил над Уэлдрейком и его заметным смущением: