Противоестественно медленно, плавно, плыли в воздухе трассирующие пули, светящийся пунктир.

— Корректирующий огонь, — сказал за спиной кто-то. Табачно кашлянул, харкнул. — И снарядов не жалеет, гад. План выполняет?

— Выполнение плана — обязанность, перевыполнение- честь, — Пенелоп с трудом наклонив голову, тер пальцами переносицу. — Все на нервной почве. Не только голова- глаза болят. Как угостил меня старый дурак топором, совсем здоровья не стало.

Нахохлившийся рядом Демьяныч спокойно раскуривал самодельную трубку.

— При чем тут независимость ваша, флаг черный, игрушки эти, — угрюмо продолжал Пенелоп, непонятно к кому обращаясь. — Не до сказок. Это не независимость какая-то… Опять начальство на шею сесть хочет. Приноравливается.

С покрытой пальмовыми листьями крыши сыпалась труха. Дом еще колыхался, скрипя досками, после первого, особо мощного, залпа.

— Проспись и пой.

— А ресторацию, заведение наганово, во что превратили. Чуть было не сказал — хлев. Это не хлев — свинарник…

"Опять проснулся."

Опять утренний похмельный озноб. Положа голову на стол и не открывая глаз Мамонт слушал. Где-то в том мире, извне, будили Чукигека.

— На хер, на хер! Пошли на хер! — капризно верещал тот, не желая пробуждаться.

Что-то застучало по столу, рядом с лицом. Оказывается Кент высыпал из горшка вареный ямс — "Мелкий ямс. Как говорит Козюльский, дробный," — постепенно возвращались мысли. С деревянным стуком покатилось яйцо.

— Черного хлеба бы, с луком, — сказал, с утра бодрый, кто-то. По короткой неловкой паузе стало ясно, что это было воспринято как невольный упрек. Мамонт почему-то понял, что все это угощение Демьяныча. Дневной мир был хуже, проигрывал ночному беспамятству.

— Где должен быть командир? — Кент выставил вперед хвостатый ананас. — Впереди? На лихом коне. — Кент почему-то коротко заржал. В разинутом рту лежал непрожеванный кусок батата.

Проснувшийся Чукигек сидел на прилавке, свесив ноги в расклешенных клоунских штанах, в какой-то бабьей кофте, криво застегнутой не на ту пуговицу, чесал в голове: без очков будто незнакомый. Он близоруко заморгал, приподнял крышку, стоящей на керосинке, кастрюли с заряженной в ней утренней похлебкой. Оказалось, там плавали крохотные осьминоги: пузырьки с щупальцами-нитками.

— Осьминог-частик, — зевая, мрачно произнес Чукигек.

Напротив, под портретом Мао цзе Дуна, непонятно почему оказавшемуся здесь, Пенелоп, насупившись, точил карандаш. Простой карандаш. Глядя на такой абсурдный в их жизни предмет, Мамонт вдруг почувствовал всю нелепость положения их, выпавших из обычного будничного мира. — "Из круга правильных заурядных действий".

Кирпичная широкая морда Пенелопа с плоским носом показалась похожей на отражение в самоваре. За окном умывались, по-утреннему гремя ведром. Осторожно выглядывая из, невидимого среди зарослей, окна ресторации, Мамонт смотрел на ровную стеклянную поверхность моря, американский линкор, скромный открыточный кораблик, такой безобидный сегодня.

"Нью-Джерси". Линкор класса "Айова", — От него отходил катер с парусиновой крышей, похожий на маленький речной трамвайчик, оставляя идиллический белый след. Катер будто прокладывал в синем море белую дорогу.

Механизм восприятия действовал прекрасно.

"Самодовольное зло."

Чукигек, выпрыгнувший из окна, теперь понарошку целился в катер из винтовки:

— Демьяныч, до нас из снайперской винтовки можно достать?

— Запросто.

— Значит, подстрелят, убьют нас?

— Нет, не убьют

Несколько мизантропов сидели ниже по склону, на бревне.

— Только сейчас заметил, что к воле привык, втянулся, — сказал кто-то.

— Благорастворение воздухОв, — произнес вдруг Демьяныч, провожая взглядом катер, спешащий в сторону барака. — Вот так я и сидел в Аджарии, возле моря, в своей будке сапожной у духана "КУра". ("Наверное, "КурА", — подумал Мамонт.) Друг мой там работал, армян. И звали его также, Армян. Степанович.

"Армен", — подумал Мамонт.

— Неплохо бы домой сходить, в барак, — продолжал Демьяныч. — Посмотреть, что там сейчас делается. В разведку.

— Я пойду, — вызвался Мамонт.

— Иди, иди, — сказал Демьяныч, не поворачиваясь, с равнодушной издевкой. — Боевой опыт у тебя есть.

— Да ладно, — рассеянно заметил Козюльский. — Все вместе пойдем.

На борту линкора вдруг появилось белое облачко. Над головой вытянулось что-то длинное, железное. Густой звук толкнул в лицо. Вверху в листве, зашуршали мелкие камешки. Где-то далеко вспучился купол черного дыма, звук взрыва покатился по горам. На бревне почему-то надолго замолчали.