Пенелоп, сделав неимоверный глоток, долго смотрел во мрак выпученными безумными глазами:

— Это что же: бог терпел и нам велел? Для кого-то наказание здесь, а для кого-то на том свете только? — Яростно топнул ногой, обутой в детскую сандалию с дырочками. — Уравнять! Уравнять, бляха-муха! Блин!

— Ну вот, говно внутри закипело, — с неодобрением произнес Демьяныч.

— Мы так были, утиль… — голос Кента звучал с необычной для него задумчивостью. — Однако… Я внезапно заметил, что у всех нас по одной голове в комплекте, товарищи джентльмены. Судьба- непредсказуемый игрок…

"Джентльмены! — мысленно добавил Мамонт. — Да! С Божию стихией мене не совладать…"

— Здоровье бережешь?.. — кипел Пенелоп. — Они узнают меня с плохой стороны.

— Нашла нас беда. Наконец, — пробормотал Демьяныч. — Иди на хрен, Наган! — добавил он, ослепленный светом. Не понявший его, Нагана продолжал растерянно переводить прожектор с одного лица на другое. Мамонт почему-то заметил, что лоб Демьяныча так подробно покрыт параллельными морщинами, что похож на дощатый домик.

— Да!.. Такая она жизнь, хуже "Солнцедара".

Мамонт уже забыл о чем думал минуту назад, осталась лишь тоскливая обморочная слабость в сердце.

"Я и другие кандидаты на виселицу, — подумал, глядя на эту кучку горьких изломанных людей. — Вот мы, люди дна…"

— Нерастворимый человеческий осадок…

— Чего?

— Да так, анекдот вспомнил.

— А я драться люблю, — Взмахнул бутылкой Пенелоп. — Если за правду. Мы то — да, подонки общества…

— А что? — сейчас толковую оборону организовать, — заговорил Демьяныч. — Отбиться можно. Не отбиться, так напугать. И ничего- отвалятся.

— А Демьяныча назначим генералиссимусом, — высказался Мамонт. Старик почему-то отнесся к этим словам без иронии, даже одобрительно кивнул. — Вот она для вас- крепкая рука.

— Крепкая нога, — пробурчал Демьяныч.

Неразличимым фоном звучал непонятный разговор Тамайи и Наганы. Самодовольно пищал какой-то гнус. Далеко в ресторации стали бить часы.

— Двенадцать, — неуверенно, будто сомневаясь, сказал кто-то.

Из кустов вывалился Чукигек, уже в плоской английской каске древнего образца:

— Ну что, товарищи стакановцы, кончен митинг? Подозреваю, что в этой яме мы счастья не дождемся.

"Когда это он успел напиться?"

— Бить или не бить. Гамлета бы сюда, вот кто был специалист в этой области, — Пацан самостоятельно хихикнул над своей шуткой.

Стоящий рядом Демьяныч посмотрел на него, как показалось Мамонту, с брезгливостью.

— Вот сейчас, в полночь, тенью отца Гамлета навалиться на штатников, — не унимался Чукигек. — Под покровом ночной темноты. Считаю целесообразным.

— Чего радуется? — заговорил Демьяныч. — Ты из нас — первый кандидат в покойники.

— Они мне заплатят… — опять начал Пенелоп.

— Сходим к Цукерману, изменим жизнь к лучшему, — продолжал Чукигек. — Старый девиз — всех до одного!

— Заткнись, — тонко намекнул Демьяныч.

Тамайа осторожно вынул карабин из руки пацана, зачем-то передал его Демьянычу. Потом вытянул из кучи оружия ручной пулемет.

— Чего это он? — Качнулся вперед Пенелоп.

— В поход собрался, — ухмыльнулся Кент. — На штатника. Видать, японская моча в голову ударила.

— И ты, батя, тоже?

— Сходим, посмотрим, — пробормотал Демьяныч. — Рыскну.

"Что ж, помирать так помирать. Странный каприз… У каждого свои вкусы," — Мамонт поднял короткоствольный неуклюжий автомат, оказавшийся неожиданно тяжелым:

— На троих, значит.

Его почему-то никто не останавливал.

— Идите, идите, — с иронией заметил Кент. — Не бойтесь: дуракам везет… Адреналин полезен для здоровья, — еще услышал Мамонт ехидный голос.

"Три богатыря. Гусь, свинья и товарищ", — Во мраке раздавались гулкие короткие вскрики какой-то птицы, а может быть зверя. Все это с выматывающей душу монотонностью, будто вода капала из крана. Изредка темноту прочерчивали крупные светлячки. И внутри — ощущение нереальности этого всего.

"Вот он, Мамонт, невидимкой движется в мире теней. Идущие на смерть приветствуют тебя. Кого?"

На ощупь — среди невидимого бурелома, руками, лицом, ломая и раздвигая какие-то ветки:

"Как разнообразно колются разные кусты. Особый способ ощущения мира", — Фонарик Тамайи, идущего впереди, ничего не освещал, только один раз его свет отразился в выпученных глазах какой-то твари.

"Мой ход. Мамонт на тропе войны, — в темном этом мире будто извне появлялись нелепые слова. — Куда ты скачешь гордый конь, и где откинешь ты копыта? Почему это я конь, — пытался он остановить дурацкие мысли. — И почему гордый?"