— Прекрасно сохранился, — сказал Мамонт.

— Ну, я можно сказать новопреставленный, — отозвался, польщенный вроде, Белоу. — Всего полгодика на дне, полгодика.

В темноте все звучал чужой голос, кто-то бубнил с тем же жестяным еврейским акцентом:

— …И убили красного Наполеона.

— Ты то сам не убивал? — "Это Демьяныч!"

— Нет. Я тогда совсем молодой был.

— А у тебя, интендант, дети-внуки есть?

— Были какие-то, теперь разбежались… Ну да, и сам разбежался. Сорок лет прожил в той стране евреем, такое кому угодно надоест.

"Эй, ты где? — мысленно воззвал Мамонт. — Ты почему невидимый? Не заболел часом?" Белоу исчез. На его месте появился кто-то черный, горящий в темноте красными глазами-углями.

— Раньше таких больших чертей, как вы, не видел, — заговорил Мамонт. — Не имел чести общаться.

— Мать моего Пенелопа, — твердил где-то свое Демьяныч. — С одним ножом на нее ходил…

— Я тоже женщин любил… — звучал его собеседник. — Давно.

"Хорошо выглядеть добрым перед покойным, — доносилось совсем издалека. — Нетрудно. Перед живым вот…"

— А жена на меня со сковородкой, — Опять Демьяныч. — Сковорода у нее чугунная хорошая была. Владела виртуозно. Боевая была подруга, молодец. Вообще хорошо жили, весело… Куда-куда… Умерла… Отчего, от ножа. Не любила ножа, змея… Как не посадили. Еще как посадили.

— Ты кто? — спросил, глядя в чернильную темноту, Мамонт. — Ты там, у себя, такого Козюльского не встречал? Семена Михайловича?

— Зовите меня "Ваше величество", — донеслось из мрака. — Позвольте представиться, крысиный король.

— Как же, слышал, рассказывали. Хотя, пардон, не таким вас представлял. — Где-то не здесь будто звучащие слова сразу забывались, быстро исчезали в сознании, как во сне. — А у тебя рога есть?

— У нас можно принять любой облик. Это допускается… Возможно, я выпил лишнего и выдаю секреты, но для Вас, ваше превосходительство, господин губернатор… Антр ну. Могу даже организовать обзорную экскурсию.

— Да нет, я подожду. Есть время подготовиться. Как хоть у вас, под землей, с порядком? Законно беспокоюсь.

— Да любой облик… Сюрприз для новичков. Опять антр ну, женщин это деморализует. Смешно. Первое их желание там, у нас, стать необыкновенно изящной. Идеальной. Иногда странно они этот идеал представляют. И привлекательной. Для мужчин, конечно. Хотя какие уж в аду мужчины. Забавно: каково оказаться без плоти тому, кто интересами этой плоти только живет. Многого не хватает в аду. Никакой цивилизации. Хотя некоторым у нас нравиться больше, чем здесь, на поверхности. Дело вкуса, конечно.

Иногда, периодами, в этой речи что-то исчезало, потом оказывалось, что смысл, хотя слова звучали, вроде бы, по-русски. Кажется, они даже говорили одновременно:

— У нас тут один чувак поет хорошо, — твердил Мамонт. — Как-то слушал его, и будто какая-то трещина в ваш космос приоткрылась. Тогда понял, что такое "божественный промысел" и еще "музыка сфер". Узнал, что дальше где-то есть эти сферы.

Черный в темноте что-то говорил, кажется, соглашаясь.

— Вы рассуждаете так же как я, Ваше величество. А я то думал, что я один умный, — Становилось все жарче, нездешняя адская жара пекла сбоку. Резко обожгло руку, очнувшись, он понял, что попал этой рукой в угли костра.

— А хорошо здесь пьяному: где упал, там и спи: тепло… — доносилось откуда-то. Мамонт еще не понял в каком из миров прозвучали эти мудрые слова. В голову проникал запах пыли.

"Опять пьяный? Когда это я?"

— А где интендант? — раздавались голоса.

— Еще один любопытный. Ушел. Удалился к месту службы.

— Я думал вчера, помрет интендант, околеет с вина.

— Сбежал гад. А то бы помер, конечно. Совсем гнилой был. Зато, как видишь, Семен к опохмелению ожил.

— Значит научились мертвецов оживлять.

— Да, только скрывали открытие от народа… Хорошо погуляли на твоих похоронах, жаль, тебя не было с нами.

— А ты кровь не пьешь?

— Нет, кровь не люблю, — хрипло зазвучал голос покойного.

— А водку?

— Водку буду… Да живой я, живой. Советским языком тебе говорю.

— Мы тебе, в чифирбак твой, спирту налили, по новому обычаю острова Мизантропов. Ибо старых обычаев у нас нет.

— Спирт ваш я еще в могиле выпил. Лежу думаю: вот и дождался собачьей смерти.

— И котелок не забыл. Смотрю идет мертвый и котелок свой к груди прижимает. Нет, мелко мы тебя в этот раз закопали. Ты зачем выкопался?