– Апчхи! – не сдержался Гарик и притворно нахмурился: – А вы, благородные «путешественники во Времени», уже успели заложить за воротники?

– Есть немного, – покладисто согласился Глеб. – Я в развалинах обнаружил много полезного. Смотри, мы тут из не струганных досок оборудовали что-то вроде обеденного стола. Имеются и серебряные чарки, и деревянные ложки. Есть чугунок с ещё тёплой гречневой кашей, несколько кусков вяленого лосиного мяса и копчёные «ножки Буша». То есть, ножки – явно – птичьи, только не куриные. Больно, уж, велики…. Может, гусятина? А ещё отыскалась приличная баклажка – литров на пять-шесть – со славной медовухой. Градусов пятнадцать алкогольных будет…. Тебе наливать?

– Он, шутник философствующий, ещё спрашивает! А это что такое? Хлеб? Давайте! Я ужасно соскучился – по чёрному хлебу…. Да, медовуха – что надо, хороша! Пододвиньте-ка поближе чугунок с гречей…. Где моя большая деревянная ложка?

Екатерина, сонно моргая и слегка покачиваясь, поднялась на ноги и объявила:

– Всем спокойной ночи, извините, глаза слипаются…. Глебчик, проводи-ка меня на спальное место….

– Сейчас, радость моя! – откликнулся Глеб. – Только прихвачу с собой кусок мяса и чарку с медовухой. Вдруг, ночью одолеют голод и жажда?

Когда Катя и Глеб скрылись за низенькой почерневшей дверью, Аля пояснила:

– Они будут спать в банном отделении, мы там с Катей прибрались немного, слегка очистили полки и стены от копоти. А мы с тобой, милый, здесь расположимся, в предбаннике. Составим всё это, – показала рукой на импровизированный стол, – в сторонку, а на пол постелем мохнатую медвежью шкуру, вон она лежит, свёрнутая в рулон.…Наверное, это очень оригинально и романтично, – загадочно и чуть смущённо улыбнулась, – расстаться с девственностью на медвежьей шкуре двенадцатого века…. А зачем – с философской точки зрения – мне её (девственность, а не медвежью шкуру), сейчас беречь-охранять, а? Мы попали в такую заковыристую и странную переделку, где можно погибнуть в любой момент…. Тьфу-тьфу-тьфу! Стук-стук-стук! Обидно будет умереть, так и не попробовав – этого самого…. Э-э-э, не суетись, торопыга! Я пока не готова…. Плесни-ка, лучше, ещё медовушки! До самых краёв наливай, Казанова рязанский…

Поздней ночью Гарику показалось, что через их с Алей тесно-переплетённые ноги кто-то аккуратно переступил. Потом чуть слышно скрипнула входная дверь…

«Ерунда, не обращай внимания!», – посоветовал разомлевший внутренний голос. – «Есть – на данный конкретный момент – и более важные, а главное, бесконечно-приятные дела…».

Утром, когда вокруг уже вовсю скакали весёлые солнечные зайчики, в слюдяное окошко предбанника кто-то постучал.

– Ой, я же голая! – запаниковала Аля. – Игорёк, не открывай дверь! И Глеб с Катей пусть пока посидят в банном отделении. Впрочем, Глеб храпит, как колхозный трактор…, – перешла на тревожный шёпот: – А, вдруг, мы ночью – вместе с банькой – «переместились» в двадцать первый век? Может, это сам министр Сергей Шойгу прибыл на наши поиски?

Стук настойчиво повторился.

– Набрось пока мою вотолу, – посоветовал Гарик и, оперативно влезая в широкие штаны, громко объявил: – Уже иду! Подождите минутку. Сейчас, только наготу прикрою…

Он отодвинул массивную щеколду, отворил дверь и, выглянув наружу, вежливо поздоровался:

– Приветствую вас, уважаемая Екатерина Андреевна! Нагулялись? Не подскажете ли, а какой век у нас нынче на дворе? Двенадцатый? Или же двадцать первый?

У порога смущённо переминалась с ноги на ногу Катя – бледная, умытая, тщательно-причёсанная.

«Какое у неё…решительное и одухотворённое выражение лица!», – удивился внутренний голос. – «Не к добру это, братец! Помяни моё слово. Сейчас, очевидно, нам преподнесут внеплановый (или, наоборот, плановый?) сюрприз…».

Из-под руки Гарика вынырнула заспанная Аля, облачённая в длинный и широченный славянский плащ, и принялась сыпать вопросами:

– Где ты была, Катюха? Может, что с животом приключилось? Крутит? Это, наверное, от не до конца прожаренной лосятины…. А что у тебя с глазами? Блестят – как весенние дождевые капли…

– Можно подумать, что твои глазёнки не блестят, – понимающе усмехнулась Катерина. – Значит, подружка закадычная, тебя можно поздравить с переходом на взрослый уровень? Поздравляю и желаю огромного счастья! У вас с Гариком – видно невооружённым взглядом – обязательно всё сладится…. А я, вот, пришла попрощаться.

– Как это – попрощаться? – опешила Аля. – Ты решила…

– Да, я решила остаться в этих Временах. В двадцать первом веке меня ничего не держит. Ты же знаешь, что я сирота, живу у тётки и чувствую, что это ей в тягость…. Оказалась я здесь и тут же почувствовала – воздух-то родной, сердечко щемит. А тут ещё и Вася…. Мы с ним уже обо всём переговорили. Осенью обвенчаемся. Я ему детишек – Бог даст – нарожаю…

– А как же Глеб? – напомнила Аля. – Может, разбудить его?

– Не надо, пусть спит. Зачем тревожить хорошего человека? Передайте ему – мои глубочайшие и искренние извинения…. Впрочем, за что извиняться? Ну, была между нами жаркая любовная интрижка, переспали несколько раз, получили взаимное удовольствие, не более того…. Всё равно, ничего серьёзного у нас не получилось бы. Он – питерский нищий общажник, я – московская приживалка. Рассыпалось бы всё, как карточный домик. Любовная лодочка, как говорится, разбилась бы о быт. Вернее, о непреодолимые бытовые проблемы…. Честно говоря, у меня к Глебчику не было серьёзного чувства. Так, баловство одно плотское…. Ладно, родные мои, давайте – обнимемся на прощанье. Меня уже ждут, пора трогаться в путь. К вечеру обязательно надо добраться до Рязани…. Что, ребятишки, носы повесели?