Бен подобрал головку, сунул ее в карман.

— Если она тебе не нужна, возьму я, — сказал он.

— Конечно. Как хочешь.

Свет лиловел. Облака лишились оранжевых пятен, побледнели, высеребрились. Минуту назад еще был день; теперь начинался вечер. На причале, в окнах домов, на яхтах, заякоренных вдали от берега, загорался свет.

— Пора возвращаться, — сказал Бен.

— Через минуту.

Он никогда не подчинялся. Делал что хотел.

Бен швырял камушки, исчезавшие в сумраке возвращая назад негромкие звуки невидимых всплесков. Компания чаек, галдя и хлопая крыльями, дралась за что-то, найденное на берегу, — за мертвую рыбу или иную лакомую дрянь. Крылья их с силой били по воздуху. Внезапно одна из чаек пошла вверх, ярко белея на фоне неба, из клюва ее свисала полоска какой-то гадости.

— Думаю, Вилл появится завтра утром, — сказал Джамаль.

— Ну и хрен с ним, — ответил Бен.

Пора обращаться в себя, в прежнего. Пора пожелать девушку вроде Конни. Он коснулся лежавшей в кармане кукольной головки.

В доме, который снял в аренду дед, уже запотели окна, стенные панели оранжевели в свете ламп. Здесь пахло плесенью, давней стряпней, холодным пеплом камина. На кухне рассмеялась чему-то мать Бена, за ней мать Джамаля.

— Я не смогу. Давай ты.

Мать Бена уже пропустила пару стаканчиков. Отец остался дома, вел трудовую жизнь. Он ничего не имел против удовольствия, которое получали от отдыха другие, но для себя особой пользы в нем не находил.

— Ладно. Я так я.

Мать Джамаля заразилась СПИДом, однако все относились к ней так, точно она просто была самой собой — безумной, хрупкой, имевшей за спиной несколько арестов за дурное поведение.

Дед Бена и Магда смотрели в гостиной телевизионные новости, сидя в пропитавшихся солью бамбуковых креслах, обшитых тканью с узором из морских звезд, раковин и желто-зеленых лаймов. Магда заполняла свое кресло, заполняла свое платье, пестревшее бабочками величиной с ноготь большого пальца. По телевизору показывали какой-то пожар. Гибли животные. Горящие лошади неслись по кварталу опрятных, богатых домов. Магда кривилась, ей было интересно.

— Привет, ребята, — сказал дед. — А мы уж гадать начали, куда это вы подевались.

— Какой-то дурак играл со спичками, — сообщила телевизору Магда. — Какой-то идиот — и вот, пожалуйста. Поймать бы его да пристрелить.

Магда считала, что неосторожных людей следует пристреливать. И считала, что животных, не способных совершать ошибки, поскольку они живут в священном неведении, следует оберегать. Бен все еще любил ее, но и побаивался тоже. Магда начала относиться к нему с большей, чем обычная ее, подозрительностью.

— Пристрелить — это ему маловато будет, — сказал дед. — Его бы в огонь бросить, пусть горит.

Магда кивнула. Она и дед сидели, охваченные мрачным экстазом своей правоты. На экране вставал, унося души погибших животных, столб дыма, серого и желтого, как старый кровоподтек.

— Эй, — позвала из кухни мать. — Это мальчики пришли?

— Да, мам! — крикнул Бен. Голос прозвучал неплохо. Скорее всего.

Он прошел к кухне, остановился в дверях.

— Привет, лапуля, — сказала мать. Она поцеловала его, тетя Зои опустила в кастрюльку омара.

— Убийство, — сказал Бен.

— Знаю, — отозвалась тетя Зои. — Но что я могу поделать? — такова цепь питания.

Она была в черных джинсах и рубашке с багровым лицом председателя Мао. Мать Бена — в белой блузке и шортах из шотландки. В бокале джина с тоником, который она держала в руке, негромко позвякивал лед.

Мать разгладила его волосы, от нее исходило мягкое дуновение духов и джина, тихое гудение интереса к сыну. Бен представлял себе, как она каждое утро приступает к счету, который продолжается, начиная с единицы, весь день. Мать была спокойной, потому что точно знала номер каждой минуты.

— Как погуляли? — спросила она.

— Хорошо. Вода ушла, можно пройти вдоль причала, довольно далеко.

— Да, я слышу, чем от тебя пахнет, — сказала мать и взъерошила его волосы. — Солью.

Она вмещала в себя всю красоту, какая была в этой комнате. Вне матери оставалась только старая кухня — семужного цвета пластмассовый стол, сосновые шкафчики с большими темными разводами и сучками, словно оставленными кем-то, тушившим сигары об их дверцы. И еще оставалась вне матери тетя Зои, больная и безумная, с белой кожей, покрытой пятнами, как у гипсового святого, бросающая омаров в кипящую воду.

Вошел и остановился рядом с Беном Джамаль.

— Здравствуй, Джамаль, — сказала мать Бена.

Джамаль кивнул и улыбнулся, смущенно, как если бы они только что познакомились.

— Джамаль вегетарианец, — сообщила тетя Зои.

— Нам это известно, лапуля, — сказала мать Бена.

— Я тоже была вегетарианкой, — продолжала тетя Зои. — Целых пятнадцать лет. А потом в один прекрасный день зашла в «Макдоналдс» и съела бигмак. Тем все и кончилось.