От Аллегро до Аданте
вернуться

Круковер Владимир Исаевич
Шрифт:

*** 

Жизнь прошла, Как пуля нарезная, Слепо и бездумно... Лишь стрелокЗнал, куда он ее посылает;В собственный, нацелившись, висок.

*** 

Дочери Маше.

Все мы – артисты, Маша, Мы – на сценеУ времени, надежды, у судьбы, И не понять твоей подружке Лене, Что мы с тобой играть осуждены. А жизнь нас ломает ежечастно, А время сокращает право жить, А зрители глазеют безучастноИ не желают за билет платить. Но вот антракт. Или запой? Не знаю. Опять меня влечет наверх, в буфет. Я там коньяк в фужеры разливаюИ жду тебя, купив кило конфет. А ты на сцене около софитовУныло смотришь в опустевший зал. То у суфлерской сядешь так разбито, Как будто Сатана тебя проклял. Потом – ко мне. В буфет, как на причастье. Конфету в рот... Но вот второй звонок. И вновь на сцену, к счастью и несчастью, И роль твердить, как школьники урок, И вялые слова цедить в пространство, И жестами натуру подменять. А публика уныла и бесстрастна, И невозможно публику понять. Сегодня ты – Офелия, а завтраКакая-то военная вдова, Джульетта вечером... А утром ты мерзавка, И бросилась на мать «качать права». Весь мир – бардак. Но сцена нашей жизниСовсем другой расклад в душе творит, Там постоянно мы на чьей-то тризне, И правит там неправый фаворит. Но все ж... Сыграть хоть разНа лютой сцене, Сыграть хоть раз неистово, Сквозь стон!... Потом уйдем туда, Где пляшут тени, Могилы гдеИ карканье ворон. 

*** 

Ты прости, ты прости, пожалуйста, Не хотел я тебя покинуть. Ты же знаешь – добро безжалостно, Если жалость, как жало, вынуть. Ты еще на меня надеешься, И иконой стоит портрет. Ты на праздник с утра оденешься, А меня и в помине нет. Ты прости, ты прости, пожалуйста, И икону сожги в печи, Ты же знаешь – любовь безжалостна, Если встретишь ее в ночи. Ты же знаешь – не знает жалости, Враз нахлынувшая любовь. На любовь, я прошу, не жалуйся, Не расходуй прекрасных слов. Ты прости, ты прости, пожалуйста, И портрет мой сожги в печи. А любви не проси: безжалостноУмирает любовь в ночи.

*** 

Не разлюбила, просто поняла, Что жить со мной – терпеть сплошные срывы. И, чтобы быть умеренно счастливой, Тихонько пострадала и ушла. Не разлюбила, просто поняла… …. Не разлюбила, просто поняла, Что возраст беспощаден, жизнь уходит. Пусть он один, как мальчик, колобродит, Хлеб с маслом нужен, а слова – зола. Не разлюбила, просто поняла. Не разлюбила, просто поняла, Что детям нужен папа, а поэтыРастерянно шатаются по светуИ нет от них ни зла и ни добра. Не разлюбила, просто поняла. 

*** 

Еще один дождливый день убит, За байками и чаем похоронен. Развал костра ослабленно дымит, А вечер отвратительно спокоен. Горит свеча, шуршит о полог дождь, Ревет ручей, раскормленный дождями, И, как вдова, опять нисходит ночь, И черт-те что мерещится ночами. Шальной ручей под иглами дождя, Костер в дыму, маршрутов наших карта... И нету сил домучиться до дня, И все дрожит и рушится куда-то. Деревья оголтело свистоплясВедут, махая мокрыми ветвями, И тень любви уже в который разУжасно проявляется ночами. То – контур, то – зрачок, то – целый глаз, Гримаса губ, с щербинкой легкой зубы, В который – Боже мой! – в который разНеясное мне что-то шепчут губы. Я этих слов никак не разберу. Прислушаюсь – дождя унылый шелест, Гудит ручей, как бубен на ветру, И мокрыми ветвями машут ели.

1962г. 

*** 

Отгорает костер... Все поленья давно прогорелиЛишь одно еще тлеетИ искорки мечет во тьму. Отгорает костер... Круг золы незаметно светлеет, Превращается в саванПрощальной одеждой ему. По полену последнемуПрыгают желтые змеи, Скачут синие искры, Пушистый настил шевеля. А потом и ониПодменяются пепломИ слышно, Как копается ветерВ беспомощном прахе огня.

1962 г.

*** 

Спасибо, что не пишешь. Как подарокБезмолвное признанье в нелюбви. Скорей бы отгорел и тот огарок, Что чувства в заключенье берегли. Слезами воск стечет, Фитиль устало дрогнет, Огонь сорвется с кончика его... Тюрьма еще не так людей хоронит, Я часть отдал, хотела же – всего. Спасибо, что не пишешь. Разлюбила? Давно, конечно, надо разлюбить. Все это было, многократно было, И ты меня не сможешь удивить. Слезами воск стечет, Фитиль устало дрогнет, Огонь сорвется с кончика его... Судьба еще не так людей хоронит, Я часть отдал, хотела же – всего. И все-таки спасибо, Что не пишешь, Не продолжаешь тягостный обман. Как хорошо, что ты меня не слышишь, Что все ушло в болотистый туман. 

*** 

Вновь в дорогуРок меня мой гонит. Надоел и сам себе, и всем. Унесут растерянные кониПанцырь мой, Мой меч, Кинжал и шлем. Без доспехов, Со стихом и скрипкойВ мир пойдуПод рубищем шута, С навсегда прикленной улыбкойНа обрывке старого холста. 

*** 

Последней сигаретой не накуришься, Как не напьешься последним глотком, На прощанье не нацелуешьсяПароходным разъят гудком. Пароходным ли? Паровозным ли? ТУ взлетает – дрожит бетон. Закричит ямщик: «Эй, залетные!»Задрожит, как конь, мой вагон. Не накуришься, не налюбишься, Что потеряно – не найдешь. Может где-нибудь окочуришься, Только прошлого не вернешь.

*** 

Не верьте, Магдалина, во Христа, Ему четыре шага до креста. Я тоже был распят, но не совсем, Не до конца, а только лишь на год, А жизнь с тех пор пошла наоборот:Я стал амебой – только пью и ем. Лишь по ночам приходят мысли о любви, Лишь по ночам нещадно давит стыд. Пью анальгин, и совесть не болит, И не пылают Храмы на крови. Я не похож на вещего Христа, До точки я дошел, не до креста. Быть может не хватает Магдалины, Чтоб опять взвалить на спину крест, И никого похожего на окрест, Лишь пьяница бренчит на магдалине. Поверьте, Магдалина, во Христа, Ему четыре шага до креста.