— Ишь ты, наелся и места уступить не желаешь.

— Может, чайку с дороги попьете? — присоветовала мать.

— Квасок-то найдется?

— А как же! — радовалась мать. — Ядреный, в самую пору.

— Это я люблю, эт точно.

Он подсел к столу, а потом, как бы спохватившись, хлопнул себя по колену.

— А как банька? Готова? Можно начинать?

— Давно дожидается, — улыбаясь, ответила мать.

— Так чего же сидим? Мужчины, вперед!

— Вперед! — засмеялся Саша, все больше поддаваясь беззаботному субботнему настроению.

Они мылись и парились старательно и долго, до изнеможения. Раскрасневшиеся и расслабленные, сидели на верхнем полке, отдыхали.

— Вот это я уважаю, — медленно, через силу, говорил Иван. — Как бы заново на свет нарождаешься. Вся нечисть с тела уходит. Да, отца я понимаю, почему он такую баньку срубил.

— Почему?

— Это как почему? Даже очень просто: банька — она как чистилище в раю. Намается мужик, обессилеет — все, кажется, пропал. Ан нет, со следующей недели опять живет. Вот и раскинь мозгами, раз ты шибко грамотный: отчего да почему?

— Ну! — качнул головой Саша.

— Вот человек, не верит!.. Да ты сам посуди. Разве не банька мужика выручала? Почти в каждой стоящей книжке про баньку писатель не забывает. Вот Теркина вспомни... Эт точно. Без баньки русскому мужику какая жизнь? Она его из беды не раз вызволяла.

Саша опять качнул головой.

— Да ты не качай, — обиделся Иван. — Сколько умных слов я потратил, а ты все упираешься, сознавать не хочешь, какая великая сила вот в этой самой баньке таится. Я теперь на всю неделю заряженный, как добрый аккумулятор. Никакой чох и близко не подступится. Ты на себя глянь — худющий какой. А отчего все? В городе, поди, ни разу не попарился?

— Там бани такой нет. Не найдешь.

— Эт точно, не найдешь. Оттого городской человек завсегда такой иссохший да измученный... А ты знаешь, Сашенька, моя школа вот с этой баньки самой и зачиналась. К науке плотницкой меня отец вот здесь и приучал. Вот эту доску, на которой ты свой зад греешь, я ручонками слабыми строгал... Раньше меня отец и близехонько не подпускал, а меня все тянуло поглядеть, как вьется из-под рубанка кудрявая стружка да пыльца сыплется... А уж как в руки вложил он мне теплый рубанок, так все и захолонуло во мне, растерялся я... Эх, Сашенька!..

В канун войны исполнилось Ивану двенадцать лет, но к этому времени он стал отцу настоящим помощником. Мог самостоятельно делать простые вещи — табуреты, столы, тумбочки. За день до отправления на фронт привел отец Ивана в строительную контору.

— Мы к тебе, Матвеич, — окликнул отец высокого худого мужчину. Его они застали в одном из широких низких строений, откуда доносился пронзительный визг пилы, монотонный стук молотков, а вокруг стоял скипидарный запах опилок, от которого слегка кружилась голова. — Вот привел, Матвеич, примай, — сказал отец, подталкивая Ивана вперед.

— Да ты никак смеешься надо мной, Василий?! — развел руками Матвеич.

— Какой уж тут смех! Сам понимаешь, семья остается. — Отец вздохнул и, будто боясь, что его могут перебить, заговорил: — Да ты, Матвеич, не беспокойся, не подведет. Ты же знаешь меня.

— Охо-хо! — завздыхал Матвеич. — Что же я с ним буду делать?.. Нет, Василий, повременить надо.

— Да ты его в деле испробуй! — упрашивал отец.

Матвеич взглянул на худенькую фигурку паренька, засомневался:

— Нет, Василий, не согласный. Уважаю тебя, ценю, но...

— А ты все же попробуй, — настаивал отец и, подхватив Матвеича под руку, почти силой подвел к верстаку, позвал отставшего от них Ивана.

Верстак был огромный, высокий, пришлось под ноги подставить ящик.

— Ну-ка, Ваня, покажи, — суетился вокруг сына отец. — Сделай-ка нам расфальцовку.

— Чего-чего? — спросил Матвеич.

— Расфальцовку. — Отец волновался, вытирал пот со лба, но старался говорить спокойно, уверенно.

— Эка загнул! — засомневался Матвеич, а сам уже вплотную подошел к Ивану. — Ну-ну, пусть покажет.

И вот перед Иваном доска, рубанок, стамеска, и сейчас нужно сделать то, что он уже делал не раз.

— Не торопись, Ваня, успокойся, Ваня, — говорил ему отец, а Матвеич через его плечо поглядывал на руки паренька.

И сделал Иван эту самую расфальцовку, и уже Матвеич долго не мог успокоиться, все покачивал головой, а отец, улыбаясь, повторял с гордостью:

— Ну как, примаешь?

Через неделю Ивану выписали пропуск, и всю войну он проработал на пару со старым мастером Матвеичем. Несколько дней не дожил старик до победы, умер. Недолго Иван работал один. Вернулся с фронта отец, и вот уже стали они ходить на работу вдвоем. Но вместе недолго ходили... Если б не уехал тогда на Таганай, может, и до сего бы дня ходили вместе.