— Сумку забыла. Все руки онемели, пока несла... Фу ты, накурил, дыхнуть нечем.

Сидел Иван у закрытого окна, даже форточку забыл распахнуть. Ольга толкнула створки окон, присела напротив мужа, вытащила изо рта папиросу, кинула в пепельницу:

— Перестань, а то целовать не буду, — и чмокнула в губы. Но Иван не притянул ее к себе, не приласкал и этим сразу же насторожил Ольгу.

— Неприятности какие? На работе? Что ты молчишь? Расскажи.

Иван кинул взгляд на бутылку вина:

— Зачем?

— Так что случилось?

— Ничего.

— Не хочешь говорить?

Иван взял бутылку, прочитал этикетку:

— «Солнечная долина»... Дорогое вино.

— Я жду, Ваня.

Лицо у Ольги строгое, обиженное. Отвел от нее взгляд, сказал:

— Отца вспомнил. Вот письма его прочитал.

И вытащил из кармана несколько пожелтевших листочков, положил на стол.

— Извини, это пройдет, — добавил, помедлив.

— А я уж испугалась. Разве можно так. Что ты сразу не сказал?

Прижалась теплой щекой к его плечу, рукой провела по лицу. Отвел ее руку Иван, поднялся.

— Пойду я.

— Куда?

— Тяпки поточить надо... Или на поле не собираешься?

— Долго не задерживайся.

В сараюшке, где хранились инструменты, уголь, дрова, было полутемно. Сквозь щели просачивался солнечный, яркий свет, ложился на уголь овальными пятнами, и острые куски угля поблескивали. Иван присел на колоду, пошарил по карманам: папирос нет, одни спички. Долго смотрел на пыльные пучки света, на поблескивающие в темноте куски угля.

«Вот и обманул. А что будет завтра?.. Ольга такая счастливая, веселая, разве я хочу, чтобы она плакала, бледнела, как тогда в разнарядке. Нет, конечно, нет... Надо сделать вид, что ничего серьезного не случилось... Ничего... Смогу ли?.. Должен, обязательно должен. А завтра я все же настою на своем. Пойду к Короткову... А сейчас надо просто забыть, что было, жить только тем, что есть сегодня...»

Сегодня — воскресенье. Весь день он будет с любимой женой. И сейчас она ждет его не дождется. Красивая, умная, добрая Ольга. Его счастье, его надежда, его будущее... И заторопился Иван домой, будто боялся, что уйдет без него Ольга. Встретила она его на пороге.

— Вот, смотри, — сказал, улыбаясь.

Ольга мельком взглянула на тяпки и чмокнула мужа в щеки, засмеялась:

— Это — задаток.

«Милая, ласковая. Нет, конечно, нет. Ты всегда должна улыбаться, радоваться».

Он крепко обнял ее и стал целовать в щеки, глаза, шею...

— Совсем обезумел, дурачок, — слабо сопротивлялась Ольга.

А потом все было так, как в прошлое воскресенье: короткие сборы, пустые улицы, полевая дорога, разговор по пустякам. Не заметили, как пришли на свой картофельный участок. Участок небольшой — всего шесть соток. За три часа окучили и уже в десять утра были на берегу озерца. Купались, загорали, снова купались и снова загорали, и оба чувствовали, как им хорошо, как все вокруг них прекрасно — и небо, и поля, и лес, подступающий вплотную к озерцу...

Когда они, уставшие, разморенные жарой и дорогой, вернулись домой, Ольга спросила после долгого молчания:

— Ты доволен, Ваня?

— Да. А ты?

— Не знаю.

Иван, помедлив, тихо сказал:

— Не понравилось?

— Я совсем не о том, Ваня.

— О чем?

— Понимаешь, Ваня, мне порой не верится, что у нас все так хорошо. Всю жизнь мне было трудно. На людях я смеялась, виду не показывала, а оставалась одна и плакала, чтоб легче было... А сейчас я совсем другая. Я даже не верю: неужели все это со мной происходит? Извини, Ваня, я знаю, я дура, об этом не говорят... Но, понимаешь, я побаиваюсь своего счастья. Проснусь ночью и смотрю на тебя, спрашиваю: кто ты такой?.. Правда, я глупая?

— Нет, зачем же.

— Нет, я знаю... я глупая... Ну и пусть... Вот утром ты об отце вспомнил, взгрустнул... А я уж что-то недоброе заподозрила, бог знает что подумала, так ждала твоего возвращения из сараюшки... И это все от счастья... Боюсь, что оно может кончиться... Ты, конечно, обижаешься... Наговорила тут разные глупости... Но иначе я не могла... Я должна была когда-то это сказать... Вот сказала — и легче стало. А теперь ругай, называй как хочешь... Вот такая я...

Иван знал об Ольге все: и то, как она воспитывалась в детдоме после смерти матери (отца она лишилась еще в раннем детстве: погиб на войне), как жила потом у сварливой тетки, как ее старались обмануть, как ее красота мешала людям понять ее правильно.

Он чувствовал, что она с ним счастлива. Он хотел, чтоб она всегда была с ним счастлива, но такого признания он все-таки не ожидал. И вдруг он опять подумал, что Ольга догадывается обо всем случившемся с ним и потому испытывает его, ждет с его стороны такого же откровения.

«Я должен что-то сказать ей. Должен».

— Оля, я рад, — начал он и замолчал, подыскивая нужные слова, но продолжить Ольга ему не дала.

— Не надо, Ваня. Давай лучше помолчим, хорошо? — но уже через минуту спросила: — Ты бы хотел иметь от меня ребенка? Мальчика или девочку, все равно.