Она славится своей непогрешимой меткостью, позволяющей ей убивать крыс из рогатки, и умением распознавать марку и калибр оружия по звуку выстрела. Она быстрей кого бы то ни было разбирает и собирает винтовку, и одолеет любого, кто рискнет померяться с ней силой рук.

– В квартале говорили, что эта Макака – о трех яйцах баба…

Тем не менее, ежедневно в полседьмого утра и ровно в пять вечера, она включает телевизор и усаживается в кресло для просмотра своих любимых сериалов. В печальных местах она рыдает без стеснения, обожает хороших персонажей и ненавидит плохих, и ничто на свете не заставит ее оторвать глаза от экрана – ее родичи имели случай в этом убедиться: однажды во время разлива река затопила дом, и пока все сбивались с ног в попытках спасти мебель, Макака, подняв вверх телевизор – древнее черно-белое сооружение, – поставила его на шкаф, чтобы он не намок, и досмотрела серию «Просто Марии».

С патронташами через плечо, с карабином «Сан Кристобаль» в руках, в широкой юбке и в башмаках на каучуке, Макака собирает свой отряд женщин и мелюзги и, понукая, торопит их вниз по черной лестнице, уводящей в подвалы. Она освещает мрачные переходы факелами, втыкая их в покрытые плесенью глинобитные стены, и, шагая через лужи, идет по лабиринту туннелей, как генерал по полю битвы.

Криками и пинками она организует свою паству. Она распределяет среди женщин оружие, не взятое мужчинами: всевозможную рухлядь – от уругвайского автоматического арбалета до «Вальтера» тридцать восьмого калибра, ввезенного нацистским офицером, бежавшим в тропики после войны. Макака велит запасти питьевую воду, еду и одеяла на ночь. Она помещает служанок и малышей в сухое место. У Аны Сантана – та спустилась с шитьем в руках – она вырывает ее тряпье и иголки, швыряет их подальше, и велит Ане взять пистолет.

– Чтоб ты поняла, раззява, – говорит она ей, – что здесь за дела.

– А Арканхель, младший из братьев, так и остался взаперти в своей комнате?

– Нет. Он тоже спустился в подвалы, со все еще перевязанной рукой, робко протестуя, поскольку с ним обращались как с ребенком, и прося дать ему оружие.

– А Макака? Обругала его?

– Нет. Арканхеля она никогда не ругала. Она одарила его кривой улыбкой, обнажив свои одетые в металл зубы, и швырнула в лицо три военных приказа, что у нее было выражением чистейшей приязни. Она даже дала ему оружие по его просьбе. Но она не позволила ему присоединиться к тем, кто отправлялся искать драки.

Наверху, в патио, ночь пропитана запахом пота разгоряченных мужчин, и в воздухе дрожит, острая и немая, священная жажда мести. Гомесы Барраганы, Барраганы Араухос, Пташка Пиф-Паф, Ножницы: они готовы совершить ритуальную казнь в назначенный срок. Разбившись на группы по указанию Нандо, взмыленные, как кони на ипподроме, они ждут в готовых рвануться «джипах» со включенными моторами. Они напряжены, наэлектризованы и сосредоточены, как спортсмены перед стометровкой. На старт… Внимание… Стоп. «Стоп! Назад». Приказы шефа. «Выйти из машин. Зачехлить оружие. Все назад в патио».

Нандо только что узнал, что с шести до девяти вечера в одном из зданий в центре Города состоится правительственное мероприятие с участием общественных деятелей и иностранных гостей. Для охраны участников военная полиция расставила десятки людей в зоне безопасности, и без того наводненной эскортами и телохранителями.

Личная армия Нандо Баррагана не имеет проблем с местной полицией, – та не вмешивается в их дела и глядит на все сквозь пальцы, следуя старому соглашению о взаимной выгоде и мирном сосуществовании, которое до сего дня блюдут обе стороны. Но совершить вылазку в центр, патрулируемый вооруженными чужаками, означает ввязаться в ненужный конфликт. Надо отложить выезд до девяти.

– Неважно, – говорит Нандо. – Не больно и хочется. Эта штука и Монсальве парализовала.

Мужчины снова закуривают сигареты и погружаются в вязкую меланхолию демобилизованного войска. Нандо распоряжается, чтобы им раздали по чашке сахарной воды [44] и по ломтю молодого сыра. Кое-кто засыпает, растянувшись на земле, другие беседуют в сумерках.

В девять мстители снова приводят себя в боевую готовность и наполняют патио смутным шумом шагов и бряцающего оружия. Они плещут себе водой в лицо, разбирают стволы, крестят лоб, грудь, левое и правое плечо, и возвращаются к «джипам» в ожидании главнокомандующего.

Нандо медлит две минуты, вверяя себя наедине своему охранительному талисману. Он молитвенно сжимает его в руке, – «Святой Каравакский Крест, Силе твоей препоручаю себя», – и в это самое мгновение звонит телефон.

Северина снимает трубку.

– Это тебя, Нандо.

– Не теперь, мать, разве не видишь – я уже ухожу.

– Подожди. Говорит, это Мани Монсальве.

Услыхав это имя, Нандо столбенеет, точно окаменевший великан, и в напряженном изумлении сжимает ладонь, вдавив в нее крест из четырех перекладин.

– Разве они когда-нибудь разговаривали лично?

– Всего один раз в своей взрослой жизни, вот этот самый.

– Акак об этом узнали в квартале?

– А уж так оно всегда бывало. Барраганы знали обо всем, что творилось в Городе, но и мы знали обо всем, что творилось у них в доме. Весть об этом звонке нам показалось странной. Нандо и Мани – смертельные враги всю свою жизнь, как говорится, вода и масло, кошка с собакой, никогда они не общались, кроме как выстрелами, и вдруг этот звонок. Нандо решил, что тут какая-то ловушка, или издевательство, или обман, но так или иначе, подошел к телефону.