Ричард смотрел в светло-голубые глаза Катрионы, завороженный их немеркнущей красотой, и чувствовал ее сдерживаемый ужас. Он обнял свою наставницу и услышал, как она потрясенно вскрикнула.

— Мы просмотрели, — сказала она.

Он обернулся, продолжая держать Катриону за плечи.

На лестнице выделялась оранжевая зарубка от ножа, там, где он поскреб дерево. Нога тени была на ступеньку выше, голова и руки — под прикрепленными к лестнице остатками ковровой дорожки.

— Если оно оказывается полностью под ковром, то способно двигаться молниеносно. Когда его не видят, оно свободно.

Он отпустил Катриону и занялся прутьями, прижимающими ковер. В считаные минуты он снял укрытие с головы тени и закинул всю дорожку на площадку второго этажа.

— Я останусь здесь и буду караулить, — сказала она. — А вы идите к Эдвину. Он в камере обскуре. [72]

С площадки второго этажа наверх вели две лестницы. По одной можно было попасть в мансарду, ее занимала глубокая старуха, которую в былые годы подчиненные Эдвина называли миссис Рочестер. Другая вела в камеру обскуру, большое помещение, в которое при помощи системы отражателей, установленных на рубеже веков отцом Эдвина, проецировалось изображение дома и его окрестностей.

На площадке Ричард помедлил. Она была застлана несколькими сшитыми вместе индийскими ковриками, которые можно было легко сдернуть. Дальняя лестница, в покои миссис Рочестер, была в тени. Он подумал, что смог бы подслушать, как она дышит, как часто делал это двадцать лет назад. Большинству мальчишек после этого являлись бы в ночных кошмарах инвалиды-астматики, но Ричард не видел снов вовсе, у него не было воспоминаний, чтобы пришпоривать работу ночного воображения.

Он поднялся к камере обскуре и вошел в темную комнату.

Эдвин стоял, склонившись под гигантским круглым зеркалом, глядя на затененный по большей части стол. На нем четко выделялись изображения дома, сада, деревни и торфяников. Двигая зеркало, Эдвин мог заглянуть и дальше.

Все было неподвижно.

— Тени, — сказал Эдвин. Голос его был по-прежнему твердым. — Отражения и тени.

Он сунул руку в изображение, проведя ею над церковью, на его коже высветилась чешуя из древних камней.

— Ричард, я рад, что ты здесь.

— Это нехорошее место, Эдвин.

Хмурое лицо Эдвина скривилось в улыбке.

— Как бы ты выразился, «зона плохих вибраций»?

— Что-то вроде того.

— Это тень Хиросимы.

— Да.

На месте взрыва атомной бомбы от испарившихся людей остались только тени на стенах домов и тротуарах, вечные тени.

— Я должен заплатить за то, что сделал.

— Вы были не один, Эдвин. Вы даже не единственный, кто еще жив.

— Но я особенный. Видишь ли, я участвовал в этом оба раза. У меня было два шанса. В первый раз я был мудр или труслив и отпустил его. Во второй — был глуп или смел и завладел им.

— Тогда шла война.

— Война шла всегда.

— Не теперь.

— Ты думаешь?

— Ну что вы, Эдвин! Сейчас эпоха Водолея. Кому, как не вам, знать об этом. Вы помогли отбросить врага назад, в глухой мрак.

— Ты вырос, зная это по рассказам, мой мальчик.

— Я вырос, зная это.

Тьма, что лежала на его мозгу, будто покрывало, скрывая воспоминания первых лет жизни, пульсировала. Что-то ворочалось там, пытаясь пробиться на свет.

— Хочешь взглянуть на одну красивую вещицу?

Эдвин Уинтроп не заговаривался. Даже в таком возрасте голова у него работала отлично. Это не было случайным вопросом, обращенным к ребенку, который давно вырос.

— Я люблю красоту, — ответил Ричард.

— Это правильно.

Эдвин кивнул и дотронулся до рычага. Стол с легким скрипом разделился надвое.

Комнату заполнил красный свет.

— Это Камень Семи Звезд, — сказал Ричард.

— Верно.

Драгоценный камень лежал на черном бархате, внутри него сияли яркие точки.

— Семь Звезд. Некоторое время назад их не было там. На небе. Никто не предполагал, что такое возможно, — задумчиво сказал Ричард.

— Это знак, мальчик.

— А что не знак?

— Хорошо. Все есть знак. Ты знаешь, мы выиграли войну. По существу, благодаря ему. Люди более умные, чем я, заглянули в него и чуточку узнали про то, как устроена Вселенная.

Ричард оглянулся. В этой затемненной комнате тени могли проскользнуть, словно змеи.