Оставшись наедине с женою, Вер подошел к ней и ласково спросил:

— Можно мне проводить тебя до дома?

Домиция Луцилла бросилась на диван, обеими руками закрыла лицо и не отвечала ни слова.

— Можно?

Так как жена упорствовала в своем молчании, то он подошел к ней ближе, положил руку на изящные пальцы, которыми она прикрывала лицо, и сказал:

— Ты, кажется, сердишься на меня?

Легким движением она отстранила его руку и вскричала:

— Оставь меня!

— Да, к сожалению, я должен тебя оставить, — вздохнул Вер. — Дела призывают меня в город, и я буду…

— И ты будешь просить молодых александриек, с которыми ты вчера кутил целую ночь, показать тебе новых красавиц; это я знаю.

— Здесь действительно есть женщины прелестные до невероятия, — с полной непринужденностью отвечал Вер, — белые, коричневые, бронзовые, черные — все они обворожительны в своем роде. Нельзя утомиться созерцанием их.

— А твоя жена?

— Да, она прекраснейшая из всех женщин. Жена — это серьезный, почетный титул и не имеет ничего общего с радостями жизни! Как мог бы я произносить твое имя в одно время с именами тех малюток, которые помогают мне коротать часы досуга?

Домиция Луцилла привыкла уже к подобным словам, однако и на этот раз они огорчили ее. Но она скрыла свою печаль и, скрестив руки, сказала с решительностью и достоинством:

— Так разъезжай по жизненному пути с твоим Овидием и с твоими купидонами, но не пытайся повергать невинность под колеса твоей колесницы.

— Ты говоришь о Бальбилле? — спросил претор и громко рассмеялся. — Она умеет защищать себя сама, и у нее слишком много ума, чтобы позволить Эроту поймать ее. Сынку Венеры нечего делать у таких добрых приятелей, как мы с Бальбиллой.

— Могу я поверить тебе?

— Ручаюсь тебе в том, что я ничего от нее не желаю, кроме ласкового слова! — вскричал Вер и чистосердечно протянул жене руку.

Луцилла только слегка прикоснулась к ней кончиками пальцев и сказала:

— Отошли меня назад, в Рим. Я невыразимо тоскую по детям, в особенности по нашему мальчику.

— Нельзя, — серьезно возразил Вер. — Теперь нельзя, но через несколько недель, надеюсь, это будет возможно.

— Почему не раньше?

— Не спрашивай меня.

— Мать имеет право знать, почему ее разлучают с сыном, лежащим в колыбели.

— Эта колыбель стоит теперь в доме твоей матери, которая неусыпно заботится о наших малютках. Имей еще немного терпения, так как то, чего я домогаюсь для тебя, для себя самого и главным образом для нашего сына, так велико, так громадно и труднодостижимо, что из-за этого стоит перенести целые годы тоскливого ожидания.

Последние слова Вер проговорил тихо, но с достоинством, которое было ему свойственно только в решительные мгновения; а жена его, еще прежде чем он окончил свою речь, схватила обеими руками его правую руку и спросила тихим испуганным голосом:

— Ты стремишься к багрянице?

Он утвердительно кивнул головой.

— Так поэтому-то… — пробормотала она.

— Что?

— Сабина и ты…

— Не только поэтому. Она жестка и резка по отношению к другим, но мне она еще с детских лет оказывала самое доброе расположение.

— Она ненавидит меня.

— Терпение, Луцилла, терпение! Настанет день, когда дочь Нигрина станет супругой цезаря, а бывшая императрица… Но я не скажу этого. Ты ведь знаешь, чем я обязан Сабине и что я искренне желаю долгой жизни императору.

— А усыновление?

— Тише! Он думает о нем, а его супруга желает этого.

— Скоро оно может состояться?

— Кто в настоящую минуту может знать, что император решит через час?.. Но, может быть, решение последует тридцатого декабря.

— В день твоего рождения?

— Он спрашивал меня об этом дне и наверное будет составлять мой гороскоп в ночь моего рождения.

— Значит, звезды решат нашу участь?

— Не одни звезды. Нужно еще, чтобы Адриан пожелал истолковать их в мою пользу.

— Чем я могу помочь тебе?

— Будь всегда сама собой при разговоре с императором.

— Благодарю тебя за эти слова и уже больше не прошу, чтобы ты разрешил мне уехать. Если бы быть женою Вера значило еще нечто другое, кроме почетного звания, я не искала бы нового сана — супруги цезаря.