Шрифт:
— Каким образом подобный человек очутился при больных в Безе? Он сделался врачом?
— Нет. Еще в Афинах он с пламенным рвением искал истину и теперь утверждает, что нашел ее.
— Здесь, среди египтян?
— В Александрии, у христиан.
— А хромая девушка, сопровождавшая философа, тоже верит в распятого бога?
— Да, она сиделка или что-то в этом роде. Однако есть что-то великое в мечтаниях этих людей.
— Правда ли, что они поклоняются ослу и голубю?
— Вздор.
— Я тоже не совсем этому верил. Но, во всяком случае, они добры и заботятся о всех страждущих, даже чужих, не принадлежащих к их числу.
— Откуда ты знаешь это?
— Да ведь в Александрии много говорят о них.
— К сожалению. Я не преследую призрачных врагов, а к ним я причисляю мысли и верования людей; но иногда я спрашиваю себя: полезно ли для государства то, что граждане перестают бороться с житейскими нуждами и утешают себя надеждой на фантастическое счастье в другом мире, который, может быть, существует только в воображении тех, кто верит в него?
— Я бы желал, чтобы жизнь совсем оканчивалась смертью, — сказал Антиной задумчиво. — Однако же…
— Ну?
— Если бы я знал наверное, что найду в том другом мире тех, которых мне хотелось бы увидеть снова, я пожелал бы второй жизни.
— Значит, ты желал бы снова и целую вечность толкаться и тесниться среди массы старых знакомых, которых от первого до последнего смерть посылает в другой мир?
— Нет, но я желал бы, чтобы мне было позволено вечно жить с некоторыми избранными.
— А я принадлежал бы к их числу?
— Да! — вскричал Антиной с жаром и прижал губы к руке Адриана.
— Я знал это. Но ни за какую цену, даже из-за тебя, моего любимца, я не пожелал бы отказаться от единственного права, которое составляет преимущество человека перед бессмертными богами.
— Какое право ты подразумеваешь?
— Право выйти из рядов живущих, как только небытие мне покажется сноснее существования.
— Боги, разумеется, не могут умереть.
— А христиане желают умереть только для того, чтобы присоединить к старой жизни новую.
— Более прекрасную, чем первая на земле.
— Они называют ее блаженною. Мать этой вечной жизни — неутомимая жажда существования — не умирает даже среди самых несчастных людей; ее отец — надежда. Они веруют в отсутствие страданий на том, другом, свете, потому что тот, кого они называют Искупителем, распятый Христос, якобы освободил их от будущей скорби своей смертью.
— Разве может кто-нибудь взять на себя страдание другого, как тяжесть или одежду?
— Они говорят это, и мой друг из Афин в этом убежден. В сочинениях по магии имеются указания, каким образом можно перенести несчастье не только с людей на животных, но и с одного человека на другого. Были даже произведены по этому поводу замечательные опыты над рабами, и в некоторых провинциях мне все еще приходится бороться против человеческих жертв для умилостивления или умиротворения богов. Вспомни только о невинной Ифигении, приведенной к алтарю [162] . Разве не сомкнулся треснувший форум после того, как Марк Курций бросился в трещину? [163] Если судьба пускает тебе вслед смертоносную стрелу и я принимаю ее своей грудью, то, может быть, судьба довольствуется этим ударом, не спрашивая, в кого попала стрела.
162
Когда штиль, посланный разгневанной Артемидой, удержал в Авлиде греков, стремившихся в Трою, жрец Калхас объявил, что богиню можно умилостивить, принеся ей в жертву Ифигению, которую Артемида подменила оленьей самкой и затем унесла в облаке.
163
По преданию, в 362 г . до н.э. на римском форуме во время землетрясения образовалась трещина. Гадатели предсказали, что она закроется, если только Рим пожертвует самым ценным, что у него есть. Тогда выступил мужественный юноша и объявил, что самое ценное в Риме это оружие и храбрость, после чего он в полном вооружении бросился на коне в пропасть, которая сейчас же за ним закрылась.
— Боги были бы слишком прихотливы, если бы они не захотели принять твоей крови вместо моей.
— Жизнь есть жизнь, — возразил император, — и жизнь юноши дороже жизни старика. Тебя ожидает еще много радостей.
— А ты нужен для всего мира.
— После меня явится другой. Ты честолюбив, мальчик.
— Нет, господин.
— Что же это значило в таком случае? Все поздравляли меня с сыном Вером, только ты не поздравил. Или тебе не нравится мой выбор?
Антиной покраснел и со смущением опустил глаза, а Адриан сказал:
— Говори откровенно то, что думаешь.
— Претор болен.
— Ему остается жить немного лет, а когда он умрет…
— Он может выздороветь.
— Когда он умрет, я должен буду искать себе другого сына. Как ты думаешь: от кого каждому, будь то раб или консул, в особенности приятно слышать слово «отец»?
— От того, кого он искренне любит.
— Совершенно верно, и в особенности, когда этот единственно любимый предан ему с непоколебимой верностью. Я такой же человек, как и другие, а ты, мой славный мальчик, стоишь теперь ближе всех к моему сердцу, и я благословлю тот день, когда сумею позволить тебе назвать меня «отцом» перед всем миром. Не прерывай меня. Когда ты крепко заберешь в руки всю свою волю, когда ты с неослабным вниманием, как на охоте, будешь всматриваться в деятельность окружающих тебя людей, когда ты постараешься изощрить свой ум и усвоить то, чему я буду учить тебя, тогда может случиться, что со временем вместо Вера Антиной…