Предсказанное Хатчем цунами накрыло город, если считать туман белой тенью черного моря, потому что он вобрал в себя весь Магик-Бич, превратив его в один из городов, ушедших на дно. Высота этой «волны» вполне могла достигать тысячи футов.

И пока я искал Аннамарию, белые потоки тумана казались мне не просто тенью моря, но предвестником грядущего прилива, красного прилива из моего сна.

На всех улицах туман одевал деревья в белые наряды и нахлобучивал на их макушку белый тюрбан… пока я не добрался до гиганта с широкими листьями, к которому туман, похоже, боялся подступиться. Это дерево с великолепными, раскидистыми ветвями возвышалось на шестьдесят или на семьдесят футов.

Из уважения к красоте окружающего мира, я знаю названия многих составляющих этой красоты, в том числе и деревьев. Но название этого не знал и не мог вспомнить, чтобы видел его раньше.

Каждый лист состоял из двух половинок, с четырьмя округлыми выступами. На ощупь листья были толстые и вощеные.

Между черными ветвями белые цветы, огромные, как чаши, словно светились в темноте. Они напоминали цветы магнолии, но превосходили их размером, и я точно знал, что это не магнолия. Вода капала с лепестков, словно дерево конденсировало туман, чтобы сотворить эти цветы.

За деревом, наполовину им скрытый, стоял двухэтажный викторианский особняк, не столь вычурный, чтобы полностью отвечать заявленному стилю, со скромным крыльцом, а не роскошной верандой.

И хотя туман боялся подступиться к дереву, дом он захватил. И свет в комнатах практически не выходил за стекла.

Я прошел под деревом, но психический магнетизм повел меня не на крыльцо, а к отдельно стоящему гаражу, где окна на втором этаже светились тусклыми рубиновыми пятнами, марая туман.

За гаражом я нашел лестницу, которая привела меня на площадку у двери. Четыре стеклянные панели закрывала плиссированная занавеска.

Я уж собрался постучать, когда задвижка выскользнула из скобы и дверь приоткрылась на несколько дюймов. В щель я увидел оштукатуренную стену, на которой пульсировали круговые тени, окруженные мягким, красноватым светом.

Я ожидал, что дверь будет на цепочке. А в щели появится озабоченное лицо Аннамарии. Но никакой цепочки не увидел, и лица тоже.

После короткого колебания толкнул дверь. Она вела в большую комнату, мягко освещенную пятью масляными лампами.

Одну лампу поставили на обеденный стол, у которого стояли два стула. На одном, лицом к двери, сидела Аннамария.

Помимо стола и двух стульев, скромную обстановку комнаты составляли узкая кровать в одном углу, тумбочка с настольной лампой, просиженное кресло, скамеечка для ног и журнальный столик.

Из пяти масляных ламп, широких стеклянных сосудов с высокими горлышками, в которых плавали горящие фитили, две были желтовато-коричневые, три — красные.

Я сел за стол напротив Аннамарии и обнаружил, что он накрыт к обеду.

Два сорта сыра, два — оливок. Порезанные клинышками помидоры, кружочками — огурцы. Миска с йогуртом. Тарелка с инжиром. Хлеб с хрустящей корочкой.

Я и не чувствовал, до чего мне хотелось пить, пока не увидел кружку с чаем, в который, как я понял по вкусу, добавили персиковый сок.

А в широкой вазе плавали три цветка с дерева, которое росло на участке.

Не произнеся ни слова, мы принялись за еду, словно не было ничего необычного в том, что я ее нашел или она меня ждала.

Она из ламп горела на столике в маленькой кухне, остальные — в комнате. На потолке над каждой лампой высвечивались круги, от которых разбегались постоянно изменяющие форму тени.

— Очень красиво, — наконец подал я голос. — Эти масляные лампы.

— Свет других дней, — откликнулась она.

— Других дней?

— Солнце выращивает растения. Растения выделяют масло. Масло горит в лампе — отдает свет других дней.

Я никогда не думал, что свет масляной лампы — запасенный, преобразованный, а потом отданный солнечный свет прошлого, но, разумеется, так оно и было.

— Свет масляных ламп напоминает мне о родителях.

— Расскажи мне о них.

— Тебе будет скучно.

— А ты попробуй.

Улыбка. Покачивание головы. Она продолжала есть и ничего не сказала.

После возвращения с пирса она не переоделась, осталась в тех же теннисных туфлях, серых брюках и широком розовом свитере. Только закатала рукава, обнажив изящные запястья.

Серебряный колокольчик по-прежнему блестел на серебряной цепочке.

— Очень красивый медальон, — прокомментировал я.

Она не ответила.

— Он что-то означает?

Она встретилась со мной взглядом.