– Подъезжаем!

Спешно оторвали от собирания муравьёв Щербину, засуетились пихать в рюкзаки невесть как оказавшиеся снаружи термосы, бутерброды, газеты, какие-то вафли, подхватывать палатку. Уже с шипением и скрипом тормозил состав, и едва успели вывалиться в тамбур, а оттуда - в ледяную сырость утра.

Электричка простучала мимо платформы, мокрой змеёй вильнула за поворот, увозя щербининых муравьев, бранчливую бабку и женщину с пачкой зеленого чая. Упала та особенная вязкая тишина, какая бывает в лесу безветренным утром. Из тумана наплывали то ржавые перила в бусинах капель, то потемневшая лестница, уводящая куда-то в заросли орешника, то заросший ряской пруд не пруд, а так, большая лужа со скособоченными мостками.

Арсений медленно втянул глоток воздуха, пахнущий мокрыми листьями. Не хотелось не то что говорить, а и шевелиться даже. Хорошо...

– Ну чего, мужики, двинули?
– радостно гаркнул Михалыч.

Тишина враз осыпалась росяными осколками.

– Автобус отменили, я узнавал, - бодро сообщал Михалыч.
– Так что мы леском, а там тракторная станция. У меня там муж сестры работает, подбросит до самого места. Оно даже лучше выйдет, от автобуса километра четыре еще идти бы пришлось.

Мокрые репьи цеплялись за штаны, под сапогами вминались в грязь травяные плети. Невидимая птица самозабвенно голосила из ветвей, рассыпалась такими чистыми трелями, что замирало дыхание. Арсений, пожалуй, так и до места дошёл бы пешком, чем на воняющем соляркой тракторе ехать.

Муж сестры, баскетбольных габаритов детинушка с ясными глазами, отрекомендовался Григорием. Говорил он мало, но вдумчиво, руки пожимал осторожно, боясь ненароком сломать хрупкие инженерские лапки.

Зато обещанный трактор оказался на диво крохотным, почти игрушечным: узкая кабина без единого стекла, кузов облупленный, на руле самодельная нитяная оплетка. Арсений сунулся в кузов, подозрительно принюхался: не хватало на ошмётки навоза рюкзак укладывать.

Изнутри пахло травой, мокрой землёй и почему-то корицей.

Трактор зарычал, охваченный крупной дрожью. Пласт жирной глины отвалился с колеса.

– Ты нас близко не вези, чтоб не распугать!
– орал Михалыч, перекрывая грохот мотора.

– На поле высажу.

– Сами-то ловите?

– Не.

– А чё так?

Григорий неопределенно дёрнул шеей. Умявшись в кабину, он будто выпирал из нее плечами и коленями, макушкой упираясь в потолок.

Интересно, это ему за провинность какую-нибудь мелкий трактор достался?

Раскисшая дорога пьяно вихлялась в полях. Выстроились на пригорке деревянные дома, накренившись каждый в свою сторону, как радикулитные старички. С годами все они приобрели общий, буро-седой цвет; и только смутно угадывалось, что вон тот в молодости красили в желтый, а этот, на углу - в голубой.

– Малаховка, - прокричал Михалыч.
– Тут сестра у меня.

Дорога свернула в расхристанный дождём горох, ухнула с косогора и утонула в широченной луже. Трактор взвыл, густая жижа взметнулась веером.

Михалыч наклонился к кабине:

– А это чего там, слева?

Налево действительно мираж образовался. Серые замковые стены вздымались над полёгшим горохом, блестели ярким цинком крыши, а у подножия вроде черных ниток натянуто. Колючая проволока, не иначе.

За стенами торчал замок красного кирпича, растопырив во все стороны башенки, балкончики и - апофеозом - выставив спутниковую тарелку вместо флюгера.

– Новый русский живет.

– А-а-а...
– протянул Михалыч со смесью уважительности и презрения.
– А чего это он так далеко забрался?

Григорий пожал могучими плечами и вывернул трактор прямо в заросли. Хлестанули мокрые ветки, и внезапная тишина обрушилась на рыболовов.

– Приехали, - буднично сообщил тракторист.

Пока Михалыч совал Григорию поллитру и заручался обещанием забрать их непременно в три часа воскресенья, пока вконец очуманевший Щербина ломился в кусты по внутренней надобности, Арсений распрямлял затёкшие конечности и потягивался до хруста в суставах.

Впереди тянулся луг, усыпанный блестками куриной слепоты, и лохмотья кустарника. Взъерошенные ивы торчали безо всякого порядка, вольготно разбросав длинные плети. Поодаль они выстроились в линию, обозначая берег невидимой отсюда реки.

Звенели кузнечики.

– Удачного клёва, - пожелал на прощанье Григорий, и грохот мотора вспорол воздух.

– Почти вся наживка сбежала, - сокрушался Ванька, потрясая банкой, где копошилось десятка два муравьёв.

Арсений молча распаковывал палатку. Насаживать муравьёв на крючок он не любил - брезговал. Впрочем, опарыша и вовсе в руки бы не взял, предпочитал "чистую" наживку: крупу там, кукурузу, хлеб. Червяков, на худой конец: отчего-то дождевые червяки казались ему интеллигентнее.