Пер замотал головой:

— Нет, я понятия не имею, где она. Я знаю только, что с ней, должно быть, случилось что-то очень плохое. Она бы никогда не сбежала вот так. И потом — ее, наверное, подвезли…

— Подвезли? А куда? Когда это было?

— Я поэтому и говорю, что я виноват. — Пер очень тихо, но очень отчетливо произносил слова, словно растолковывал ребенку. — Ну, мы немного с ней поцапались, как раз перед тем, как ей идти встречаться с Мелани на автобусной остановке. Я ей прямо так и сказал, что мне с ней очень хорошо, что мне с ней очень нравится и мне наплевать, что там думает и что говорит эта мартышка Мелани. Так прямо все и выложил, что думал. Похоже, ей меня стало жаль, она ничего не возразила, просто стояла молча и слушала, а потом сказала, что уже опоздала на автобус и теперь ей придется ловить попутку во Фьельбаку. Сказала и ушла.

Пер оторвал взгляд от своей травяной кучки и посмотрел на Патрика, нижняя губа его дрожала. Он изо всех сил старался удержать себя в руках и не расплакаться здесь, посреди кемпинга.

— Поэтому я и говорю, что это моя вина. Если бы я не начал с ней ссориться из-за полной, в общем-то, ерунды, то вся эта чертовщина не случилась бы. Она бы успела на автобус, и все было бы нормально. А так она нарвалась на какого-то психопата, который ее подвозил, и я в этом виноват.

Последнюю фразу Пер почти прокричал, но его голос неожиданно сорвался на фальцет. Патрик покачал головой и сказал сочувственно:

— Нет, ты не виноват, и мы пока еще не знаем, действительно ли что-то случилось. Пока мы только пытаемся узнать, где она. Кто знает, может быть, она выйдет из следующего автобуса и вернется домой как ни в чем не бывало.

Патрик слышал сам, как фальшиво и неубедительно звучат его слова. Ему казалось, что беспокойство, которое он видит в глазах парня, не менее ясно читается и в его собственных. Всего в сотне метров от них в своем вагончике томились родители Ени Мёллер и ждали дочь. Патрик чувствовал где-то внутри леденящую уверенность: Пер прав, и случилось самое худшее — кто-то наложил свою лапу на Ени, кто-то явно с недобрыми намерениями.

Якоб и Марита уехали на работу, отправив детей к дневной маме. [12] Линда ждала Йохана. В первый раз у них было свидание здесь, в доме в Вестергордене, а не на сеновале. Линда находила это захватывающим. Мысль о том, что они будут заниматься любовью в доме ее брата, приятно будоражила ее. Но когда она посмотрела на лицо Йохана, на то, как тот оглядывается вокруг, оказавшись внутри дома, Линда поняла, что у него совсем другие чувства.

Он не был здесь с тех самых пор, когда им пришлось оставить Вестергорден сразу же после смерти Йоханнеса. Неуверенными, осторожными шагами Йохан бродил по дому: сначала он побывал в гостиной, потом на кухне, даже зашел в туалет. Казалось, он жадно впитывает в себя каждую деталь. Линда ходила по дому следом за Йоханом.

— Ты тут был очень давно.

Йохан кивнул и провел рукой по краю каминной полки в гостиной.

— Двадцать четыре года назад. Мне было всего пять лет, когда мы уехали отсюда. Как я вижу, Якоб многое сделал в доме.

— Да, должна сказать, что для него это довольно типично: он и плотничает, и столярничает, и красит, — у него все должно быть идеально.

Йохан ничего не ответил. Ему казалось, что он попал в какой-то другой мир. Линда уже начала немного жалеть, что пригласила его домой. Она всего лишь надеялась покувыркаться с ним в кровати и совсем не намеревалась сопровождать его в экскурсии по горестным детским воспоминаниям. Она хотела от Йохана подтверждения своей неотразимости, а этот печальный, глубоко задумавшийся, как-то сразу повзрослевший мужчина, казалось, ее вовсе не замечал.

Она дотронулась до его руки, и Йохан вздрогнул, словно выходя из транса.

— Хочешь, поднимемся наверх? Моя комната в мансарде.

Йохан послушно, как марионетка, начал подниматься по крутой лестнице. Они прошли через второй этаж, но, когда Линда поставила ногу на лестницу, ведущую в мансарду, Йохан остановился и не пошел следом. Здесь, на втором этаже, жили они с Робертом, рядом со спальней родителей.

— Подожди, я сейчас приду. Я только взгляну.

Йохан не обратил внимания на протесты Линды. Дрожащей рукой он открыл первую дверь в коридоре, дверь в его детскую комнату. По-прежнему здесь жил маленький мальчик, только теперь вокруг были разбросаны игрушки и одежда Вильяма. Йохан сел на детскую кушетку и внутренним взором увидел комнату такой же, как в его детстве. Он немного посидел, потом поднялся и вошел в комнату рядом.

Комната Роберта изменилась много больше, чем комната Йохана. С первого взгляда становилось понятно, что это покои принцессы — с розочками, тюлем и кучей всяких оборочек. Он не стал здесь задерживаться и почти сразу же вышел. Его притягивала, буквально как магнитом, комната в конце коридора. Часто по ночам он тихонько шел по ковру, который мама положила перед белой дверью, тихо открывал ее и забирался в кровать родителей. Как только Йохан крепко прижимался к папе, он почти сразу же глубоко и спокойно засыпал. Только там его не мучили кошмары, и только там он не боялся чудовищ, которые жили под его собственной кроватью. Он увидел, что Якоб и Марита сохранили старую, вычурно украшенную кровать, поэтому эта комната казалась ему почти не изменившейся.

Йохан почувствовал, как его глаза защипало от слез, и он начал моргать, чтобы не заплакать, и согнал слезы, прежде чем повернуться к Линде: ему не хотелось казаться ей слабым.

— Ну что, налюбовался или еще нет? И, как ты теперь сам убедился, красть здесь нечего.

В ее голосе сквозила злая издевка, которой он от нее никогда раньше не слышал. Йохан моментально разозлился. Он подумал о том, как все могло бы сложиться, и от этого разозлился еще больше и жестко схватил Линду за руку.