Черное пространство подернулось серыми тенями, и я ощутил, как меня понесло в сторону выхода из этого непознаваемого ада. Я почувствовал, что он отпускает меня, и моя радость, летевшая впереди меня, ударила в призрачные и жадные шевелящиеся стены, и они дрогнули.

Но тут ржавый железный крюк, брошенный мне вслед демоном тьмы, воткнулся в мой левый глаз и, с хрустом пронзив кости черепа, резким рывком остановил меня. Ужасная боль сокрушительной волной пронеслась по всему телу и, отразившись, жестоким ударом вернулась в левый висок. Это было невыносимо, но извивавшийся в судорогах ужаса рассудок подсказал, что боль — это то самое благо, которое безжалостно свидетельствует о жизни.

Я выдернул и отбросил удерживавший меня кривой железный коготь и понесся туда, где светился смеявшийся и манивший выход из тьмы и страха. Вместе со мной летела терзавшая мою голову боль, но это была моя боль, моя жизнь, и я радовался ей, как женщина радуется мукам, которыми платит за появление на свет человека, обреченного на страдания и счастье.

Я лежал на спине, и между моими веками и глазными яблоками плавали мутные пятна. В левой стороне головы пульсировала боль, и я чувствовал, что мой череп охвачен тугой повязкой. В ушах шумел прибой, но это не доставляло мне ни малейшего удовольствия, потому что я понимал, что лежу вовсе не на морском берегу.

Я попытался открыть глаза и почувствовал, что левый глаз не открывается и туго прижат той же повязкой, которая сдавливала всю мою голову, оставив свободными только уши. Разлепив правый глаз, я увидел мутное серое пространство, в котором перемещались неясные размытые тени. Сквозь шум в ушах до меня донеслись слова на непонятном языке, гулко отражавшиеся от стен, и я различил среди них знакомое слово «кома». Уцепившись за него, я смог отделить голос говорившего от кувыркавшихся в ушах непонятных звуков и услышал еще несколько слов. Тот же голос сказал: «смотри», другой голос ответил: «да, он приходит в себя».

Это, значит — я прихожу в себя, и это у меня кома.

Очень отлично!

Я ничего не понимал и попытался открыть рот, чтобы задать соответствующие вопросы призрачным фигурам, висевшим вокруг меня в мерцающем сумраке, но пересохшее горло издало лишь жалкий писк, а затем на мои губы легла чьято прохладная и легкая рука и странно знакомый женский голос прилетел ко мне издалека:

— Молчи, тебе нельзя говорить.

Эхо этих слов заметалось вокруг, вызывая головокружение и тошноту, и я попытался сфокусировать зрение, чтобы различить, чье же это лицо колышется передо мной, но неимоверное усилие, которое потребовалось для этой попытки, исчерпало мои силы, и я провалился в темноту, успев только заметить, что она не имеет ничего общего с тем кошмарным небытием, из которого я только что вынырнул. Я просто уснул.

Когда я снова пришел в себя, то уже без труда вспомнил, что лежу в постели с забинтованной головой, что вокруг меня — люди, которые обо мне заботятся, что я был в коме, а теперь вроде бы постепенно очухиваюсь.

Однако о том, что привело меня в такое плачевное состояние, я вспомнить не мог. Да и мое зрение по-прежнему не хотело служить мне, отказываясь показать тех, кто был рядом со мной. Шум в ушах стал тише, но пока что не прекращался, и волны несуществующего прибоя все еще набегали на мой истерзанный берег.

Я с трудом открыл правый глаз и с удовлетворением отметил, что сумрак вокруг меня приобрел более четкие очертания и я уже мог разобрать, что справа от меня висит светлое прямоугольное пятно окна, а там, куда были направлены мои неподвижные ноги, виднелась белая дверь. В остальном пространстве виднелись какие-то мутно блестевшие непонятные предметы, перемежавшиеся такими же непонятными тенями. Все это было не в фокусе и медленно плыло куда-то вбок.

Раздался далекий неясный шум, и дверь медленно открылась.

В ярко освещенном проеме показалась белая фигура, которая приблизилась ко мне и остановилась слева от кровати. Я с трудом повернул в ту сторону правый глаз, и в нем болезненно запульсировала кровь, окрашивая все вокруг медленными розовыми вспышками. Рядом со мной стояла тонкая женская фигура в белом, но, как я ни напрягался, черты ее лица оставались неясными и расплывчатыми. Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но призрачная женщина склонилась надо мной, и на мои губы уже знакомым жестом легла легкая прохладная ладонь, и плывущий в тишине голос повторил те же, что и в прошлый раз, слова:

— Не говори, не надо.

И снова мне показалось, что я уже слышал этот чистый и нежный голос.

Предчувствие чего-то страшного и прекрасного охватило меня, я напряг непослушное зрение, и когда неуловимые черты склонившегося надо мной лица объединились в один, хотя и нерезкий образ, я понял, что вижу перед собой Настю.

Кровь ударила в мою бедную голову, сердце забилось, и я почувствовал, что начинаю терять сознание. Если ко мне пришла Настя, значит, мы, как она и обещала, скоро увидимся. И это значит, что я умираю, что сейчас мои мучения кончатся и мы, наконец, будем вместе. И я, как она мне и обещала, наконец-то узнаю, что такое — всегда.