Бэлл засмеялась.

— Вы с Линдой оба так ревнивы к каждому, кто владеет секретом его красок! В конце концов, мир владеет его картинами, так почему бы ему не обладать и его красками? И почему бы тем, кто имеет репродукции и краски, не попытаться сделать такие же вещи? Это же было бы к еще большей славе Джонни!

— Ах, — ответил мистер Поттер, — вспомните Колумба и яйцо! Все, с кем он поспорил, смогли поставить яйцо на-попа после того, как он кокнул его с одного конца. Секрет был прост, как видите, но Колумб его открыл первым. Бэлл усмехнулась.

— Алберт, — сказала она, — вы один из наиболее пытливых людей нашего времени. Так скажите мне, до вас когда-либо доходил истинный смысл этой колумбовской истории? — Мистер Кэмпион молча выразил отрицание. — Так вот, яйцо было вареное! — отпарировала Бэлл, залившись смехом так, что белые крылья ее чепца затрепетали.

Мистер Поттер наблюдал за ней.

— Она не меняется! — заметил он. — Она совершенно не меняется!.. — Поттер обернулся к картине. — Я накрою ее, — сказал он. — Вы даже представить себе не можете, каким весельчаком был Лафкадио. Он был великим человеком, великим художником. Я с ним так развивался! Не каждый это бы мог сделать. Он, помнится, говорил мне: «Поттер, в вашей заднице содержится больше смысла, чем во всей личности Чарльза Тэнкерея и в его проклятом комитете искусств, вместе взятых». Тэнкерей был популярнее Лафкадио, знаете ли, но Лафкадио был личностью. Все они теперь это увидели. Его работа прекрасна — поистине прекрасна!

Он еще бормотал эти свои заклинания, когда Кэмпион отошел от него и присоединился к выходящей из мастерской Бэлл. Она снова, как и на пути сюда, взяла его под руку.

— Бедняга Теннисон Поттер, — мягко произнесла она. — Он в таком унынии! Есть лишь одно существо, худшее, чем художник, который не тянет, но думает, что может, — это тот, кто не может и знает, что не может! Никто не в силах ему ничем помочь. Но Джонни любил его. Он, по-моему, сам использовал все эти камни. Джонни довольно-таки гордился своей силой, и ему доставляло удовольствие их таскать.

Это последнее неожиданное замечание было высказано ею, когда они входили в холл, и на верхней площадке лестницы возникло нечто, показавшееся мистеру Кэмпиону музейным манекеном в вычурном платье.

— Бэлл! — с трагическим оттенком произнес женский голос. — Вы просто должны употребить власть. Лайза… о, так с вами кто-то еще?..

Видение спустилось по лестнице, и Кэмпион сумел его разглядеть. Он распознал в нем донну Беатрис, даму, которая была небезызвестна в художнических кругах в девятисотых годах. В те годы, в возрасте около тридцати она обладала особой изломанной красотой, которая вполне отвечала вкусам того времени. Именно в связи с этим она немедленно оказалась в ближайшем окружении Лафкадио, тем более что была вдовой с малыми доходами, но с весьма значительной способностью терпеливо позировать и приятно выглядеть. Лафкадио, питавший слабость ко всему, что он считал истинно прекрасным, был достаточно сильно привержен к ней, и ее стали называть его «музой». Особенно преуспели в этих толках те романтические головы, которые, вовсе не желая причинять зла, в то же время ни мало не считались с фактами.

С донной Беатрис были связаны две легенды. Одна повествовала о том, что в дни, когда все, кому не лень, толковали о прекрасном павлине, восседавшем в мастерской Лафкадио, она сказала миссис Лафкадио, придав своему голосу всю присущую ему сладость:

— Бэлл, дорогая, вы должны быть великой. Когда человек так огромен, как наш Мастер, ни одна женщина не может рассчитывать на то, чтобы целиком заполнить его жизнь. Давайте поделим его, милочка, и будем трудиться во имя бессмертного Искусства.

А Бэлл, решительная и улыбающаяся, погладила одно из прекраснейших плеч и шепнула в одно из прелестнейших ушек в мире:

— Ну, конечно же, милочка, ну, конечно же! Но давайте сохраним это в тайне от Джонни!

В другой легенде рассказывалось, что Лафкадио никогда не позволял ей разговаривать в своем присутствии, вернее, сумел убедить ее простым аргументом, уверяя, что красота Беатрис достигает своего апогея лишь тогда, когда ее лицо абсолютно неподвижно.

И, наконец, она была чистокровной англичанкой, реально никакого отношения не имевшей ни к «донне», ни к «Беатриче» (она произносила оба эти слова на итальянский манер). Весьма немногие знали ее настоящее имя. Это была тайна, которую она рьяно хранила.

И все же, хотя при жизни Лафкадио она вполне соответствовала его требованию быть молчаливой, но прекрасной, после его кончины она с неожиданной силой характера ясно показала, что роль модели, светящейся отраженной славой, которую она так долго играла, теперь ее вовсе не устраивает.

Ни одна душа не прознала, каковы были аргументы, представленные ею Бэлл, но ей было позволено поселиться в этом доме, где она, заняв две комнаты на втором этаже, предавалась своему хобби — изготовлению «художественных» ювелирных изделий, а также занималась какими-то полурелигиозными-полуоккультными экспериментами, к которым со временем изрядно пристрастилась.

В описываемый нами момент она была одета в длинную флорентийскую мантию из старинной розовой парчи, отдаленно смахивающую на одеяние кого-то из персонажей Бёрн-Джонса, несколько реформированное в угоду современной моде. Это привело к потере стиля и странноватой неопределенности всего туалета, покрывавшего ее сухопарую фигуру от подбородка до лодыжек. Завершал одеяние длинный розово-серебристый шарф, накинутый на плечи спереди и струящийся вниз сзади с небрежной грацией, присущей одежде нимф с обложки «Панча».