Благодарим Вас за использование нашей библиотеки Librs.net.

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Благодарю», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

«Гэсэр-хан». Н. К. Рерих.

Тридцать стрел из колчанов Извлечем и покажем. Тридцать славилось ханов — Об отважном расскажем. Двадцать было ларцов, Где хранили мы стрелы. Двадцать было борцов, А один — самый смелый! Мы позвать не забыли Старцев, живших до нас. Стародавние были Мы расскажем сейчас. Как созвездия юга. Пусть не гаснет рассказ,— Только слезы у друга Пусть прольются из глаз. Будем петь до мгновенья, Что рассвет нам принес, Будем петь до забвенья, До восторга и слез. Будем петь, чтоб соседи У окошка столпились, Чтоб на нашей беседе Люди в песню влюбились! У священного дерева Девять длинных ветвей. Вот сказанье Гэсэрово — Тоже девять ветвей. Ствол у дерева серый, Свечи в желтой листве, А в стихах о Гэсэре — Битва в каждой главе. А-э-э! А-э-э! Нам за ястребом в тучах Почему б не погнаться? Родословной могучих Почему 6 не заняться? А-э-у! А-э-у! Перевод Семёна Липкина. Это было, когда начало Изначальное рассветало; Загоралось первое зарево, Созидалось первое марево; Не всходила еще трава, Не звучали еще слова В первый раз поведанной былью, И была еще легкой пылью Наша твердая мать-земля, А могущественная змея Безобидным была червяком, Грязной глины жалким комком, А Сумбэр-гора — бугорком; Великанша-рыба тогда Незаметным была мальком; Океан, что бушует кругом, Что волшебным богат молоком, Был ничтожной лужей тогда; Бурных рек не шумела вода. Это было, когда сандал Благовоньем не обладал, А пятнистая самка марала Чистой нетелью пребывала; Пребывало в недвижной мгле Все, что ныне растет на земле; Исполинская лебедь была, Словно слабый галчонок, мала; Были грозные скакуны Только что на свет рождены; Не имелось в те времена Ни обычных, ни ханских дорог; Не гремела еще война; Ни восточный, ни западный бог Не знавали еще вражды; Боевые свои ряды Небожители не созывали, А воители не воевали. Это было до наших лет, Сказ не сделался делом живым, И от серого черный цвет Был в ту пору неотличим; Не была еще борода Эсэге-Малана седа, И была еще в те года Мать Эхэ-Юрен молода; Мощью смелою Хан-Хурмас Небеса еще не потряс. Это было еще до тех пор, Как предание стало сказкою, Как вступили в суровый спор Краска белая с черной краскою. Мир не знал, что на свете есть Вековечные ссора и месть, Не был злобным еще великан, Небожитель Атай-Улан. Не кружились в круженье живом Небеса с Белым Швом, с Белым Швом. Не кипели еще день за днем Небеса с Белым Дном, с Белым Дном; На страницах времен, где блестело Все, что ныне открылось для глаз, Исполнялось заветное дело, Совершался поведанный сказ… Был на Западе Хан-Хурмас, В богатырской красе боевой, Над властителями главой: Над пятьюдесятью пятью Небожителями главой. Как родился он в горнем краю, С ним играл, веселясь и шутя, Поднимал к подбородку дитя, Убаюкивал и качал И воспитывал-поучал, Чтоб могучим рос мальчуган, Тот отец Эсэге-Малан, Что владыкой был девяти Запредельных небесных стран. Сотворил он светлую твердь, Сотворил он и жизнь и смерть Запредельных семи держав. О Хурмасе начнем, сказав: С первых дней обмывала его, Дорогим называла его, У груди согревала его, Пеленала, растила его, Чтоб возвысилась сила его, Матушка Эхэ-Юрен, Что была началом тепла, Что опорой вечной была Тысячи белых небес. Над пятьюдесятью пятью Небесами глава-владычица, Утвердившая волю свою, Чтобы мудрость могла возвеличиться, Небожителей госпожа, Бабушка Манзан-Гурмэ Восседала, в руке держа Чашу разума и добра, Сотворенную из серебра. Хан-Хурмас был войска главой. С жизнью жизнь, голова с головой С ним сроднилась Гэрэ-Сэсэн, Разостлавшая войлок-потник, Даровавшая света родник, Наставлявшая сыновей, Воспитавшая дочерей, Не скрывавшая ясного облика, А служило ей зеркалом облако! Хан-Хурмас был счастливым отцом Трех здоровых сынов-силачей, Чернобровых трех дочерей, Был главой тридцати и трех Многомошных богатырей, И трех братьев — земных царей, И трех сотен знатных вождей, И трех тысяч ратных людей. Старший сын его, белый сын, Знаменитый и смелый сын, Обитал на вершине горной. Был, как ястреб, конь его сер, Был быстрее, чем ветер черный. Богатырь Заса-Мэргэн Много сделал хороших дел, Много дел дурных разглядел, Разгонял он тьму и туман, Побеждал он зло и обман. Средний сын его, красный сын, Обитал на одной из вершин, Где прозрачные облака. Был он крепкий и сильный воин, С шеей толстой, как у быка, Был он телом упруг и строен,— Мощноруких, широкоплечих, Не страшился в сраженьях-сечах Богатырь Бухэ-Бэлигтэ! Младший сын его, третий сын, Обитал среди горных теснин, Обладал бездонным умом, Обладал соловым конем. Он, как беркут, на подвиг летел,— Для великих рожденный дел, Богатырь Хабата-Герэл. Белоцветная старшая дочь Всем стремилась в державе помочь. Воскрешала она мертвецов, Вдохновляла она храбрецов, Исцеляла она больных, Вразумляла она дурных, Одаряла бедных людей, В силачей превращала детей И в могучих коней — жеребят. Об Эржэн-Гохон говорят: Для мужчин — блаженством была, Среди жен — совершенством была! Красноцветная средняя дочь, Красоты своей власть утверждая, Чувства чувствующих возбуждая, Думы думающих пробуждая,— Всех чистейших из всех сторон Превзошла своей чистотою, Целомудренной, молодою, Дочь владыки Дуран-Гохон. А последняя, младшая, дочь С колыбельных дней, с первых дней Всех прилежней была и умней, Работящая, с доброй улыбкой И с походкой плавной и гибкой. Белый цвет в чистоте берегла, И ягнят берегла без числа, И старалась, чтоб зелень росла, Молодая Сэбэл-Гохон. Чтобы дальше вести рассказ, Мы на землю взглянем сейчас. Там трех братьев Хурмаса найдем, Трех властителей в мире земном. Был из младших старшим — Саргал. Книгу белых указов держал. Белолиц и белоголов, Он скакал на белом коне, Обитал он в Белой Стране, Где дороги — белей облаков. Средний брат жил в стране Сурагта, Где неведома доброта, Где дороги полны черноты, Словно черные облака, Где указы полны клеветы, Словно сердце клеветника. Обладал он черным конем И душой с черно-мутным дном, А на дне — и злость и обман. Имя хана — Хара-Зутан. С чистой, честной душой властелин, Третий брат жил в стране Тэгэшин, Где дороги издалека Голубели, как облака. Сэнгэлен был славен повсюду. Конь его был равен верблюду. Книга синих указов его Почиталась, подобно чуду. А среди тридцати и трех Небожителей-богатырей Всех важнее и всех смелей Был могучий Буйдан-Улан. Был отцом его — Холод-Буран. Грудь его была широка, А спина — спина смельчака. Был он мощным и сильноруким, Обладал он упругим луком, В тучах тающею стрелой. У него был скакун-иноходец, Что меж небом летел и землей. А второй из тех силачей Был грозой для коварных мечей. Был грозой для громил и задир, Изумлял он отвагою мир. То — Бургы-Шумар, чей отец — Белоликий Заян-мудрец. Был он с делом битвы знаком, Был он самым метким стрелком. Рядом с красной зарей, в вышине, Над простором земных дорог, Он скакал на гнедом коне, Что от выстойки был тонконог. Третий воин — строг и суров, Третий воин — страх для врагов. То был с крепкой костью стрелок, То был с меткой злостью стрелок, Чья стрела, как звезда, быстра. Он скалу превращал в песок, И, как пыль, рассыпалась гора, Если гору толкал он ногой. Был у воина конь лихой, Масть коня — как сама заря. Этот воин — Эржен-Шумар, Сын Ойдбла-богатыря. А четвертый был крепок станом, Назывался Бэге-Буйланом. Трепетали пред ним враги. Был он отпрыском Бударги, Исполина белых небес. Все дробил он, что грязно и серо, Все измерил, чему есть мера, Взвесил все, что имеет вес. Возвышаясь, подобно скале, И сражаясь на правом крыле, Он и левое видел крыло. Сокрушал он подлость и зло. Пятый, песнями знаменитый, Был от всякой беды защитой, Был бронею от всякой опасности. Столько в песнях его было властности, Что, когда он пел, вдалеке Закипала вода в реке. Так был звучен его напев, Так богаты мыслью слова, Что на голом камне трава Разрасталась, зазеленев. Доставлял он много услад. Получал он много наград — Богатырь Нэхур-Нэмшэн. А шестой — совсем молодой Богатырь, пятнадцати лет — Был покрыт железной броней, Был в кольчугу и панцирь одет. Были мышцы его сильны. Он, как вихрь, летел на просторе — Обладатель могучей спины И груди широкой, как море. А его богатырский лук Был изделием Бухары. Были желтые стрелы остры. Золотым был его колчан. Этот воин, Эрхэ-Манзан, Был хозяином друга-коня Цвета крови и цвета огня. Было тридцать и три удальца: Если речь мы начнем о них, Никогда не дойдем до конца. Рассказали о шестерых, Не забудем и остальных: Девять сильных стояли у горна, Девять было лихих кузнецов, Девять молотом били упорно, А всего — двадцать семь храбрецов. На востоке, в заоблачной шири, Тоже были богатыри, Повелители и цари. Было сорок их и четыре. Возглавлял их Атай-Улан… Чтобы крепким рос мальчуган, С ним играл, веселясь и шутя, Поднимал к подбородку дитя, На коленях его держал, Поучал, на бой снаряжал Тот отец Абарга-Саган, Что верховных владыкою был Запредельных тринадцати стран, Что явился на свет, когда Зарождались месть и вражда. С первых дней для сына была Родником любви и тепла Матушка Хара-Манзан, Та, что мальчика согревала, Пеленала и обмывала. Было сладким объятье ее, Щегольским было платье ее, С тонкой кисточкой шапка была, А сама круглолицей была, Госпожой, царицей была! С ним составив семью и племя, С ним слила на вечное время Сердце, душу свою и уста Та, чья дума была чиста, Мать могучих трех сыновей, Наилучших трех дочерей, Госпожа Гунгэр-Сэсэн. Был Атай-Улан удальцом, Был он трех сыновей отцом. Трех красивых имел дочерей. Возглавлял он богатырей, Чье число — шестьдесят и шесть, Ремесло — смертный бой и месть. Возглавлял Атай-Улан И шесть сотен знатных вождей, И шесть тысяч ратных людей. Старший сын его — белый сын. С ним сравниться не мог ни один Из господ небесной страны. Оценить его? Нет цены! Были мышцы его сильны, В три обхвата широкая грудь. Беломастным владел он конем, Белизною сверкал его путь. Говорили всюду о нем: Славный воин Саган-Хасар Не осилит его верховод, Не догонит его скороход! Средний сын, красноцветный сын, Был превыше горных вершин, А глаза его были как сталь, Подчинялись им близь и даль, Был глубокий ум у него, Подчинялось ему колдовство. По багровой скакал стороне На пятнисто-буланом коне Красноцветный Шара-Хасар. Самый младший, последний сын С крепкой костью был исполин, С шеей толстой, как у быка. Мощь его была велика. Только в черное был он одет, Признавал только черный цвет, Только в серый цвет проникал, А скакун его черноногий По одной лишь дороге скакал — По туманной, черной дороге. Вот каков был Хара-Хасар! Всюду славилась старшая дочь Как великая мастерица. Круглолица была, белолица! Девять — с воротом — одеяний Вышивала из шелковой ткани, Что была, как ладонь, мала, Вышивала из шелковой ткани, Что не больше пальца была, Двадцать — с воротом — одеяний. И художеством и мастерством Всех затмила в мире живом Та царевна Алтан-Хурабша. На ладонях нежных своих Десять хитрых волшебств держа, И на кончиках пальцев своих Двадцать мудростей тонких держа, Прославлялась и госпожа, Повелителя средняя дочь. Так была собой хороша Та царевна Мунган-Хурабша, Что причиной раздоров была, Что предметом споров была Для небесных богатырей. Всех считалась умней и добрей Повелителя младшая дочь, Чья походка плавной была. Ослепляла она зеркала, Та царевна Уен-Сэсэн! И скромна была, и мила, В небольшом она доме жила, Но зато обладала большой, Как безбрежное море, душой. На небесном своде высоком Между Западом и Востоком, Меж могучими посередине, В голубой, счастливой долине Жил почтенный Сэгэн-Сэбдэг. Отвергал он Запада власть, Не желал пред Востоком пасть. Он травой, скотом был богат, На Сэсэн-Уган был женат. Жил народ его благодатно: В день питался он троекратно, Наслаждался у всех на виду Троекратным счастьем в году. В незабвенное это время Утверждаться начало племя Белых западных небожителей. В это время на небе восточном Становилось мощным и прочным Государство черных воителей. У Сэсэн-Уган в это время Округлялось желанное бремя: Между двух враждебных сторон Родилась у Сэгэн-Сэбдэга Дочь-царевна Сэсэг-Ногон. Над владением Серединным Каждый стать желал господином: Хан-Хурмас и Атай-Улан, Властелины небесных стран, Силу пробовали свою, Но пока еще не в бою: Ханы спорили десять лет — Шел обман за коварством вслед, Ханы спорили двадцать лет — Вслед за хитростью шел навет. Ханы трижды прошли вокруг Мироздания нового, юного И четвертый проделали круг От простора земного до лунного. В эти дни у Наран-Дулана, У противника мглы и тумана, В доме Солнца-богатыря, Побеждавшего черную ночь, Вырастала сама заря, Вырастала красавица дочь. А в руках у Атай-Улана Двадцать два было страшных дурмана И двенадцать волшебных сил. Эти силы он в дело пустил, И, рожденная Солнцем царевна, Стала чахнуть Наран-Гохон, Стала кашлять она каждодневно… Дочь три года уже больна,— Нет у Солнца-отца лекарства, Нет спасенья от колдуна Из Восточного государства! …В стародавнем рукописанье Изначальных, первых времен Было грозное предсказанье: Коль погибнет Наран-Гохон, То восточные сорок четыре Небожителя власть свою Утвердят в заоблачном мире Над пятьюдесятью пятью Храбрецами Западной части — И не будет конца этой власти. Храбрецы — пятьдесят и пять — Стали девушку врачевать, Но старанья были впустую — Не смогли исцелить больную. Не умея царевну спасти, Не найдя к исцеленью пути, Пятьдесят и пять лекарей — Небожителей-богатырей — Обратились к той, что была Их верховною госпожой, Обладавшей мудрой душой, Чашей разума и добра, Сотворенной из серебра,— К бабушке Манзан-Гурмэ. Над пятьюдесятью пятью Небесами глава-владычица, Утвердившая волю свою, Чтобы мудрость могла возвеличиться, Бабушка Манзан-Гурмэ Заглянула в книгу священную. То, что нужно, найдя сперва, Охватила мыслью вселенную И такие сказала слова: «На северо-западе Верхних небес, Где солнца рассветного Блещет навес, Где никто не видал очага, Вьется жаворонок Азарга. На груди — древних букв серебро, Тонко вывело буквы перо, И сверкает на солнце спина — Золотые на ней письмена. Если поймана будет птица, Сразу девушка исцелится: Приложите к спине спиной, И к груди — другой стороной, — Возвратите здоровье больной!» Восседая, сказала сказ И, привстав, отдала приказ Бабушка Манзан-Гурмэ, Чтоб явился к ней в тот же час Без других храбрецов, один, Богатырь, чей отец — Хурмас, Средний сын его, красный сын, Удалец Бухэ-Бэлигтэ. И старуха богатыря Похвалила за послушанье И поведала предсказанье, Слово истины говоря: «Коль погибнет Наран-Гохон, То погаснет, зайдет заря. Над пятьюдесятью пятью Храбрецами в Западной шири Станут властвовать сорок четыре Властелина Восточных небес. Если ж выздоровеет царевна И возрадуется душевно, То заря будет ярко сиять. Храбрецы — пятьдесят и пять,— Исполины Западной части, Обретут желанное счастье. Надо Солнцем рожденную дочь Исцелить — и низвергнуть ночь, Чтоб избавить нас от напасти. Наступил испытанья час. Воин, выслушай мой наказ. На северо-западе Верхних небес, Где солнца рассветного Блещет навес, Вьется тот, кто спасет от врага: Белый жаворонок Азарга. На груди — древних букв серебро, Тонко вывело буквы перо, И сверкает на солнце спина — Золотые на ней письмена. Если поймана будет птица, То Наран-Гохон исцелится, Но должна быть птица живой. Ты ее не срази стрелой, Целься в жаворонка умело, Постарайся, чтобы в глазки Наконечника птица влетела, А когда совершишь это дело, Мы приложим к царевне больной Эту птицу — к спине спиной, И к груди — другой стороной. Только так, при этом условье, Возвратится к царевне здоровье». Поучала среднего внука Бабка мудрая и седая, И нелегкой была наука. Удивляясь, недоумевая, Вопросил Бухэ-Бэлигтэ: «Над пятьюдесятью пятью Небесами глава-владычица, Утвердившая волю свою, Чтобы мудрость могла возвеличиться! Я, охотясь, по небу мчался, Обошел и леса и луга, Но ни разу не повстречался С белым жаворонком Азарга. Где находится эта птица? Где летает и где гнездится?» И от бабки он слышит наказ: «У отца спроси, говорит, Пусть ответит тебе Хурмас». Средний сын, красноцветный воин, Словом бабки своей расстроен, Задает Хурмасу вопрос. Тот подумал и произнес: «В молодые, смелые годы И позднее, в зрелые годы, Эту птицу встречал я порою — Там, где ночь расстается с зарею, На северо-западе Верхних небес, Где солнца рассветного Блещет навес, Белый жаворонок трепетал. Я серебряные читал На груди его письмена, Мне сверкала его спина — Золотые на ней письмена. Вместе с ним трепетал я, читая, Открывалась мне то золотая, То серебряная страница. Но исчезла с тех пор эта птица, Не встречал я ее нигде…» Средний сын, Бухэ-Бэлигтэ, В путь-дорогу решил отправиться, Птицу жаворонка поймать, Чтобы вылечилась красавица. Он достал свой лук и колчан, Поскакал, сквозь рассветный туман, На отцовском гнедом коне К неизведанной стороне. Конь Бэльгэн, скакун удалой, Между небом летел и землей, Там, где дали густеют и меркнут, То как белка мелькал, то как беркут. Вдруг замедлил он бег торопливый, Будто сразу почуял усталость: Там, где с ночью заря расставалась, Где дрожали ее переливы, На северо-западе Верхних небес, Где солнца рассветного Блещет навес, Белый жаворонок трепетал, Трепетал-напевал, взлетая, Наизусть две страницы читая: На спине у него — золотая И серебряная — на груди. Погляди, богатырь, погляди, Эта птица не просто ловится: То былинкой она становится, То, в пылинку величиной, В синеве пропадает сквозной. Но ее изловить готовится Сын Хурмаса, Бухэ-Бэлигтэ. Богатырь, свой стан наклоня, На развилке дорог небесных Останавливает коня. Он у предков помощи просит: Вызывая сверканье огня, Он заклятие произносит Над хангайской черной стрелой. Вызывая тяжелый дым, Над ее опереньем густым Причитание произносит: Пусть, пернатая, счастье приносит, Пусть стрела как следует прянет, Но чудесную птицу не ранит, Чтоб живым трепетанием тело Трепетало, чтобы в глазки Наконечника птица влетела! Принялся богатырь за дело. Он пустил из лука стрелу. Поднялась стрела, засвистела, И пронзила она облака. «У стрелы быстрота — от стрелка, У коня — от его седока». Так подумал он, выжидая… Засвистела стрела Хангая, Возвратилась назад стрела И, охотника радуя смелого, В наконечнике принесла Птицу — жаворонка белого, Невредимого и целого! Сын Хурмаса, Бухэ-Бэлигтэ, Средний сын, что был краснолик, Утверждает: «Я цели достиг!» Восклицает: «Сделано дело!» На отцовском гнедом коне До родного домчался предела. Вот и коновязь золотая. Вот и бабка Манзан-Гурмэ Возвышается, восседая, С чашей разума и добра, Сотворенной из серебра,— Над пятьюдесятью пятью Небесами глава-владычица, Утвердившая волю свою, Чтобы мудрость могла возвеличиться! Богатырь пред ней предстает, Молча бабке своей подает Птицу — жаворонка белого, Невредимого и целого! Бабушка Манзан-Гурмэ, За старанье благодаря, Похвалила богатыря. А затем от недуга-врага Белым жаворонком Азарга Начала царевну лечить. С дивной птицей, дарующей милость, Над Наран-Гохон наклонилась, Приложила к спине спиной, И к груди — другой стороной. Белый жаворонок Азарга Исцеленье приносит больной, Будто всасывает в себя Яд болезни ее затяжной. Перестала кашлять царевна, Поправляется каждодневно: День за днем и за ночью ночь Крепнет Солнца юная дочь, А болезнь убирается прочь! И седая Манзан-Гурмэ Весела всей великой душой, Рада радостью самой большой, Птицу — жаворонка Азарга, Благодарная, освятила Долговечным своим молоком И на волю, ввысь отпустила, И увидели все кругом, Что царевна юная снова Весела, красива, здорова, Что на Западном небе опять Храбрецы — пятьдесят и пять — Стали радостно жить-поживать, А воители неба Востока Стали западным издалёка Битвой-местью грозить-угрожать.