Самое дорогое

В нашем доме поселился новый жилец — полковник пограничной службы в отставке. Он носил военную форму, был суров на вид, сдержан и неразговорчив. Никто не знал, был ли он раньше женат и есть ли у него дети. Хозяйствовала у него в квартире дородная седая старуха, приехавшая вместе с ним и приходившаяся ему дальней родственницей. Звали ее Евгенией Никифоровной, и жила она у полковника уже двадцать пятый год. Сведения эти стали известны жильцам от домоуправа, а сама она не очень-то распространялась ни о себе, ни о своем полковнике.

— Два сапога пара, — говорили о них. — Нелюдимы и себе на уме.

И вскоре его стали звать безликим именем «отставник», а ее почему-то «комендантшей».

— Наш-то отставник сегодня на рыбалку уехал.

— Комендантша нынче саксаул привезла...

Каждый их шаг комментировался досужими соседями с пристрастием, потому что наиболее жгучий интерес к себе всегда возбуждают люди, о которых ничего не известно.

Но ни полковник, ни Евгения Никифоровна словно Hg замечали этого интереса, жили себе как умели, никому не мешали и ни с кем особенно не дружили.

Я служил в пограничных войсках и мог бы, кажется, быстро найти с полковником общий язык, но познакомиться с ним поближе как-то не удавалось. При встречах он окидывал меня строгим взглядом, четко отвечал на приветствие и проходил мимо, величавый и неприступный. А познакомиться мне очень хотелось: я чувствовал, что этот человек прожил богатую событиями жизнь.

И вот однажды «комендантша» объявила первой же попавшейся на глаза соседке:

— А к моему полковнику нынче сын прилетает. Будем встречать.

И лицо ее засияло такой радостью, будто приезжал ее родной сын.

С аэродрома они приехали на такси. Я видел в окно, как из машины вышел высокий, стройный лейтенант в зеленой фуражке, подскочил к передней дверце, распахнул ее и помог выбраться Евгении Никифоровне, потом взял под руку отца, и все трое, оживленно разговаривая, вошли в подъезд.

Вечером полковник постучал в мою дверь.

— Капитан, — сказал он просто, — не зайдете ли вы к нам по случаю приезда моего сына?

Я с готовностью согласился.

Через минуту мне крепко пожимал руку лейтенант-пограничник, сын нашего «отставника». Был он широк в плечах и тонок в талии, и хотя губы его приветливо улыбались, глаза всматривались в меня пристально, изучающе.

Я огляделся. На персидском ковре, над диваном, крест-накрест висели две кривые сабли в ножнах, разукрашенных перламутром и серебром. На стене несколько пожелтевших от времени фотографий полковника и каких-то военных. Оленьи рога служили вешалкой для полевой сумки и бинокля в футляре. Это было жилище воина и охотника.

— Прошу к столу, — пригласил хозяин. — В нашем полку прибыло, а сие означает, что сегодня не грех и выпить, — и посмотрел на сына любовно и взыскательно.

Он был неузнаваем, этот суровый полковник в отставке! Весь вечер улыбался, шутил, вспоминал разные истории из своей жизни.

— А мне казалось, что у вас никого нет, — заметил я, когда сын отошел к окну, чтобы покурить: отец не курил и не переносил табачного дыма.

— Вот тебе на! — удивился полковник. — Уже двадцать пять лет хожу в родителях, — и снова пристально и ревниво посмотрел на широкую спину сына.

В окне были видны снежные вершины гор, озаренные лунным сиянием; пахло липовым цветом, чуть веяло вечерней прохладой.

— И давно не виделись?

— Три года. С тех пор, как он получил назначение на Камчатку после училища.

Мы помолчали.

— Я вижу, что сегодня вы особенно счастливы, — осторожно сказал я. — Ведь в жизни самое дорогое — это наши дети.

— Вы так думаете? — спросил полковник, насупив седые косматые брови.

— Конечно! А вы не согласны?

— Не совсем... — уклончиво ответил он и повторил тверже: — Не совсем!

И пока сын стоял у окна и курил, полковник рассказал мне следующую историю.

...Случилось это летом тысяча девятьсот тридцатого года на советско-китайской границе, в Тянь-Шане.

Начальник заставы Николай Соловьев получил отпуск и решил вместе с семьей поехать к себе на родину, в город Иваново. Усадив жену Валентину и маленького Петю в повозку и прихватив с собой коновода, Соловьев покинул заставу утром и вскоре добрался до ущелья Караван-су. Ущелье шло вдоль границы, затем поворачивало вправо, туда, где стоял кишлак. Оттуда они должны были отправиться на железнодорожную станцию, а коновод вернуться на заставу.